— И отец твой был кобель! — продолжал ругаться Хозан, погрозив кулаком в сторону поржавевшей палубы у себя над головой. Это было безумием.

Из трубы «Вильгельма Колера» повалили клубы черного дыма, и старый грузовой пароход отчалил от пристани, уходя на середину Дуная. Гекоглан прихлебывал свой кофе, не обращая внимания на проклятия, адресованные ему из трюма, и на сирены, ревущие где-то в отдалении.

В темной сырой каюте на корме судна пахло прелым брезентом и мазутом. Когда пол закачался у них по ногами, Ребекка почувствовала, что ее вот-вот затошнит, и протянула руку к брату.

— Я боюсь, Ариэль.

— С нами все будет в порядке, Ребекка… Обещаю тебе.

Гауптштурмфюрер Брандт внимательно смотрел через наблюдательное окно на барокамеру. Подопытная, похоже, плакала, а в остальном все было довольно скучно.

— У вас тут пока мало что происходит, не так ли, доктор? — спросил молодой капитан СС, и в голосе его послышались нотки разочарования.

Ричтофф ухмыльнулся.

— Некоторое время так и должно быть. Сначала нам нужно снизить температуру до нуля градусов по Цельсию, а давление — до одной атмосферы: это мы называем стандартными давлением и температурой, моделирующими нахождение на уровне моря. В этих условиях нашему экземпляру тоже понадобилось бы какое-то время, чтобы умереть от холода, но в данный момент начало падать давление, моделируя подъем на высоту.

Большая красная стрелка манометра задрожала и медленно поползла вниз вдоль черных делений, отмечающих миллиметры ртутного столба.

Фон Хайссен следил за тем, как стрелка датчика температуры прошла отметку «0». Он по-прежнему злился из-за исчезновения детей, но в рейхе были хорошо известны его связи с Гиммлером, и он был уверен, что гестапо очень скоро вновь схватит беглецов. Границы перекрыты, а причалы в Вене будут тщательно проверены, точно так же, как и расписания отхода судов, направляющихся на Стамбул.

Сквозь слезы Рамона непонимающе смотрела на иней, который на глазах покрывал большие трубы у нее над головой, и отчаянно дрожала на голой металлической каталке. Голова сильно болела, а запястья время от времени словно пронизывало острой иглой. Смерть была бы желанным избавлением от страданий, но она знала, что должна держаться. Дети остались теперь без отца, и она будет нужна им; дышать, однако, становилось все труднее, и она чувствовала, как учащается ее пульс. Еще один приступ боли пронзил ее мозг, и она стиснула зубы.

— Двадцать тысяч футов, — заметил Ричтофф. — А эта оказалась покрепче, чем я думал.

Гауптштурмфюрер Брандт кивнул, не отрываясь от показаний датчика барометрического давления. Эксперимент длился уже двадцать минут, и красная стрелка прибора падала сейчас уже непрерывно. Шкала его для наглядности была проградуирована в футах: 20 000… 21 000… 22 000…

— Онозадергалось, — заметил Брандт, когда давление дошло до отметки 23 000 футов.

— Гораздо крепче, чем я думал, — сказал Ричтофф. — Пульс сейчас сто восемьдесят. Просто поразительно, как напряженно может работать сердце, перед тем как остановиться. Обратите внимание, как покачивается голова. И даже при такой температуре выступает пот.

Рамона отчаянно боролась за каждый вдох, в то время как тело ее сотрясали судороги.

— Мои дети, мои дети, — задыхаясь, шептала она.

— Я думаю, что ононаконец потеряло сознание, — небрежно заметил Ричтофф. — Дыхание замедлилось до критического.

— А на губах выступила пена, — возбужденно сказал гауптштурмфюрер Брандт.

Ричтофф обернулся к своему ассистенту.

— Сделайте пометку о появлении сильной синюшности. — Циркуляция крови, обедненной кислородом, сделала лицо Рамоны полностью синим.

— А сейчас остановилось и дыхание, — отметил Ричтофф. Через пять минут он повернулся к фон Хайссену. — Она мертва, но это совершенно поразительный образчик. Почти двадцать пять тысяч футов… Я не припомню, чтобы кто-то доходил до такой высоты, и не только среди женщин. Будем надеяться, что вскрытие предоставит нам новые интересные данные.

— Хорошо. Если вам понадобится еще что-нибудь, дайте об этом знать Гансу.

Фон Хайссен направился обратно к себе в кабинет, где его ждали две срочные телеграммы. Первая была от Альберто Феличи, в ней сообщалось, что он очень скоро отправляется в Стамбул по делам Ватикана. Во второй Адольф Эйхманн писал, что дети, по-видимому, находятся на борту фрахтовочного парохода, направляющегося к Босфору, и советовал напрямую связаться с военным атташе Германии в Стамбуле.

Фон Хайссен нажал кнопку звонка, вызывая своего адъютанта. «На этот раз не будет никаких ошибок», — пообещал себе он, решив присмотреть за всем лично.