Прием сигналов происходил порывами, буйное волнение вспыхивало и угасало. Приборы работали на предельных режимах, едва успевая осваивать информацию. Над Цирвалем стояло марево. Сдерживая световые лучи центральной звезды Суонг, густые клубы испарений смягчали палящий жар. Горячие потоки перемежались с прохладными, и газовые волны, возникавшие от разницы температур, раскачивали острые вершины растений. Жизнь на планете подавляла своим тираническим напором и мощью. Мук почти изнемогал, пытаясь разобраться в формулах, конвейером мелькавших перед ним. У подножия гранитного утеса, за которым покоился их гравилет, сверкали грохочущие лавы жидкости — той самой жидкости, которая, как сокровище, хранилась в витальных резервуарах Клиасты. Вскоре наступила передышка. Теперь, когда был схвачен общий масштаб кипящей под ними жизни. Мук и Лаюма уже спокойно обменивались информацией.

— Мук, смотри на эти кущи, кроны и своды, полные соков! Неужели часть этой прекрасной жизни нам удастся подарить родной Клиасте? О, возьмем с собой это буйство красок, это яркое цветение! Кровь моя, бедная, слабая кровь, вскипает от радости! А что чувствуешь ты, дорогой?

Мук оторвался от приборов.

— Все бесценное, что ты слышишь в себе, несомненно происходит и во мне, — сказал он, заражаясь ее волнением. — Хотя, возможно, и не так интенсивно. Эти зеленые волны, признаться, сильно будоражат мою мысль. Если бы только удалось дикую мощь Цирваля влить в нашу умирающую планету! Это была бы огромная удача. Нам просто фантастически повезло, дорогая! Но не будем торопиться, не будем. Разум и научная совесть говорят нам: не ликуйте до срока, дайте вызреть знаниям, рожденным в опыте, а не в полете досужих желаний! Кто знает, что сулит встреча с неизвестной жизнью? Заметь: мы увидели только верхний слой, насыщенный дикой энергией жизни. Но что нас ждет внизу?

— Мук, в твоих словах я угадываю осторожный разум наших наставников, пославших нас в глубины Галактики. О, ты достоин своего учителя, великого Мукандра! Это скудная жизнь Клиасты разжигает фантазию и торопит мечту…

— Да, да, Лаюма, как ты права — разжигает фантазию и торопит мечту. И это понятно — за нами трагедия умирающей Клиасты. За нами длинной чередой — тени погибших клиаргов. И все же не будем торопиться..

— О милый Мук, ты успокоил меня! Мне уже легко. Смотри, как мерно пульсируют мои бипсы, рагды и плексы. Во мне сейчас только радость, любовь и вера. Решай, мой милый! Твоя Лаюма верит в тебя и в нашу удачу. Я часть твоя, неотделимая часть…

Два голубовато-розовых образования с мягкими ответвлениями. Две актинии, замурованные в прозрачную конструкцию и увенчанные сверху шаровидными утолщениями с локационными рожками. Это и были Мук и Лаюма — студенистые массы, включенные в систему кибернетических механизмов, иначе говоря — сращения живого и неживого вещества, давшие форму почти новому виду жизни, вызванной кризисом умирающей планеты. И надо лишь удивляться, что эти бесформенные образования были способны на столь утонченные чувства.

Гравилет был надежно пришвартован за скалой. Сверяя каждое движение с показаниями приборов, обходя растительные колонии, Мук и Лаюма осторожно снижались, заботясь не столько о собственной безопасности, сколько о жизни им неизвестной, а потому неприкосновенной. Культ жизни, всякой малости ее, крупинки, капли, крохотной частицы, вот уже многие квартумы [4] с тех пор, как клиастяне осознали начало своего упадка, стал чуть ли не религией. Так, на Клиасте уже давно были объявлены неприкосновенными не только сами клиастяне — представители высшей, разумной жизни, но и немногие животные организмы, обитавшие в заповедниках. Свято хранились и обожествлялись непонятного происхождения каменные идолы с двумя парами конечностей и конусовидной головой, чем-то напоминавшие наших кошек и собак, хотя не имели ничего общего с представителями клиастянской фауны, которые, так же как и сами клиастяне, были превращены в биопластические структуры. Святость жизни была заложена в самом генетическом коде клиастян и стала почти инстинктом. Вот почему с такими предосторожностями спускались Мук и Лаюма в нижние слои растительного покрова, пока не застыли в жестко зафиксированном положении над котловиной, заселенной иглолистыми растениями. Растения поднимались несколькими ярусами, образуя амфитеатр, чем-то похожий на древние сооружения Клиасты, собиравшие световую энергию убегавшей звезды [5] . Теснота, в которой толпились растения, превосходила самые фантастические представления клиастян о концентрациях жизни. Это была гигантская колония, производившая чудовищную по своему напряжению работу синтеза и расщепления, с динамической мощью насосов качавшая и гнавшая по внутренним каналам подпочвенные соки. Шел неутихающий взаимообмен веществ, рождавший энергию жизни. Экраны Мука и Лаюмы прямо-таки кипели и взбухали от меняющихся показателей, по которым можно было судить о незримых процессах, температурах, химических изменениях и энергетических затратах. Сбором и обработкой всей этой информации был по уши занят Мук. На помощь Лаюмы уповать не приходилось — в расчетах она была не очень сильна. Лаюма больше отдавалась внешнему созерцанию процессов, происходивших в растительном покрове Цирваля. Локационные ловушки ее трепетали, впитывая наружные проявления, осваивая, так сказать, эстетический разрез жизни — пейзажи, звуки и краски.

— О Мук, а это что такое? Какой-то странный дурман входит в меня!

Лаюму поразили запахи — совершенно неведомые раздражители. Цивилизация Клиасты, перейдя на искусственные условия существования, успела начисто утерять представление о них. Жизнь на Клиасте не знала ничего подобного. Внимание Лаюмы, поначалу рассеянное, остановилось на бледном ветвистом ростке, издававшем тревожный запах. Чтобы разобраться в нем, Лаюма чуть приоткрыла фильтры, соединявшие экран с плазмой, и чужеродные частицы, сильно ослабленные, все же прошли сквозь фильтры и достигли окончаний нервных волокон. Потрясенная Лаюма чуть было не лишилась сознания.

— Мук, Мук! — наконец опомнилась она. — О, что-то ужасно будоражит меня! Эти корпускулы источают сладостный яд. Они вонзаются в меня, как иглы, они ранят меня, вызывая боль. Они жгут меня. О, спаси меня, спаси!..

Но Мук уже и сам обратил внимание на бледные ветвистые ростки. В самом деле, они излучали что-то неведомое. Но, может быть, что-то аналогичное уже было в прошлом Клиасты? Мук был методичен и нетороплив. Даже в критические минуты его не оставляла обстоятельность. Возникшее предположение надо проверить. Мук прокрутил катушки прошлого Клиасты. Одна за другой, сменяя друг друга, промелькнули три эпохи — Вечного Холода, эпоха Великих сумерек, затем возникли протуберанцы центральной звезды, она приблизилась, и на экране возникла эпоха Великого Света. Сфокусировав изображение, Мук выделил крохотный участок Клиасты, на котором ярко полыхал луг с цветущими папоротниками.

— Лаюма, ура! Я поздравляю тебя с величайшим открытием! Ты открыла здесь, на Цирвале. то. что Клиаста уже пережила когда-то. Но, увы, дорогая, хроники прошлого запечатлели только звуки, линии и краски. В них нет излучений, которые тебя так взволновали. К печали моей, я не испытываю того, что узнала ты. Но какое счастье, что ты улавливаешь эти запахи! Значит, в тебе еще сохранился дар непосредственного восприятия, и это самое ценное, что мы открыли в экспедиции. Значит, клиастяне еще не утеряли возможностей возрождения. Значит, мы еще вернем Клиасту к радостной эпохе нашего детства. Не будь я Мук, наследник великого Мукандра, открывшего стоун-движение, если мы не добьемся своего! Следи, следи внимательно за тем, что происходит с тобой. Это наше открытие, наша прекрасная добыча. Ура, Лаюма!