— О, кофе! — оживленно воскликнула Алиция, входя к нам с террасы. — Я бы тоже выпила. Еще одна чистая чашка найдется?

— Насколько я понимаю, следы минирования обнаружены? — произнесла я светским тоном и переключилась на посуду. — Из чистого имеются кастрюли и сковородки, но, возможно, пара чашек и отыщется. Воды тебе тоже хватит, а для остальных я еще вскипячу.

— Посадки благополучно найдены, — радостно сообщил вынырнувший из-за спины Алиции пан Вацлав. — Я все места запомнил! И понял свою ошибку, за что каюсь, приношу свои глубочайшие извинения и торжественно обещаю ничего больше…

— Если набредете на большой брильянт, можете мне принести, — милостиво разрешила я и включила вновь наполненный чайник.

Беседа с Юлией утратила все шансы на дальнейшее развитие, ибо пан Вацлав оседлал одновременно две темы: живописал жене в красках путешествие в джунгли и распространялся о своем личном отношении к брильянтам и прочим драгоценностям. Я внимательно наблюдала за Алицией, когда речь зашла о воплях счастья и радостных прыжках в ее исполнении при обнаружении дырки от ручки, ожидая хоть какой-то реакции с ее стороны. Но зря старалась, ничего мои наблюдения не дали, так как она словоизлияний Вацлава не слушала. Вот он, образец здоровой реакции здорового организма на бред этого сивого мерина. Все знают, что Алиция и вопли — вещи несовместные. Этот ненормальный вообще соображает, что он несет?

Меня снова охватило странное ощущение, что рушится наш с Алицией упорядоченный мир. Ведь раньше я из чувства солидарности в первых рядах соревнующихся полетела бы за ней в сад, чтобы участвовать в поисках заначенных клубней. И вдруг полное равнодушие. Что со мной творится? Или это тлетворное влияние Юлии? Нет, на Юлию здесь нет смысла катить бочонок. Скорее бы Мажена приехала, чтобы можно было с ней тщательно обсудить мои смутные подозрения, пока атмосфера массовой кретинизации окончательно не захватила и меня…

Слушать Алиция, конечно, не слушала, но едва заметные признаки звериного оскала у нее на лице уже начали проявляться…

Мы сидели на кухне вчетвером. Вдруг стукнула калитка. Голоса Эльжбеты и Олафа показались нам с Алицией слаще райских песен. Наконец-то они прибыли!

— Я говорю польск! Я говорю польск! — радостно закричал, едва нас завидев, Олаф.

— Говорит, говорит, не слушайте его, — с порога успокоила нас Эльжбета и, не оглядываясь, проследовала дальше.

Все было, как я и ожидала! Она по-прежнему была прекрасна, как утомленная Дева Мария, даже, пожалуй, еще больше похорошела. И характер остался прежний, плевать ей было на чемоданы, вошла с одной сумочкой через плечо, а с багажом предоставила возиться Олафу. Все вскочили, за исключением Юлии, которая поднялась с места очень медленно и замерла, держась за спинку стула.

Даже если Эльжбету и удивил наш восторженный прием, она этого не показала и проследовала дальше, так как Олаф с вещами с трудом помещался в прихожей. Пан Вацлав с самым учтивым видом, но одновременно с явным нетерпением дожидался минуты своего торжества. И этот момент наступил.

— Гости из Польши, супруги Буцкие… — начала было, как и полагается воспитанной хозяйке, представление ранее приехавших Алиция, однако на этом официальная часть церемонии благополучно закончилась.

Пан Буцкий рывком бросился к Эльжбете, жадно заключил в объятья и принялся горячо и бессистемно покрывать ее поцелуями. Конечно, учитывая исключительную красоту Эльжбеты, удивляться не приходится, особенно если сравнивать ее с кузиной Гретой. Эльжбета наверняка уже успела привыкнуть к странному поведению своих пациентов, но тут слегка опешила, так как в доме Алиции не ожидала засады. Максимум, что ей удалось, это упереться кулаками в грудь агрессору, и только. Оттолкнуть его она уже не могла, оставалось только увертываться по мере возможности. Очевидцем это бурной сцены и стал ввалившийся в салон Олаф.

— Хэй, котина! — взревел он страшным голосом.

Олаф бросил сумки, одна из которых жалобно звякнула, и развел эту сладкую парочку так энергично, что пан Вацлав отлетел к креслу, а поскольку росту он был высокого, то врезался с размаху задом в спинку, перевернулся вместе с креслом и застыл в оригинальной позе, то есть, как бы сидя, но вверх ногами. С Эльжбетой, несмотря на свое возмущение, Олаф обошелся бережнее и не вышвырнул на улицу, а просто отодвинул к двери, где она оперлась о косяк.

— Что это было? — спросила она без особого интереса и сочла необходимым пояснить слова мужа: — Олаф хоть и говорит по-польски, но часто путает слова.

Врать не буду, сохранить приличия нам удалось с большим трудом. Пан Вацлав принял вертикальное положение. Ошарашенный, смущенный, расстроенный, он пытался хоть как- то оправдаться, но выходило так нечленораздельно, что не только Олаф, но и коренные поляки толком ничего не поняли. Олаф окинул всех взглядом Юпитера, сверкнул глазом и, подскочив к Юлии, обнял ее и расцеловал в обе щеки не менее страстно и к тому же с явным вызовом. После чего мрачно уставился на потенциального противника.