С неожиданной для его возраста поспешностью Пшебыльский выскочил из-за стойки:

— Пан Шипек! Пан Шипек! Я пошутил. Давайте выпьем.

Но Шипек и ухом не повел. Характер у шахтера был тверже угольного пласта. Главную его особенность составляло упрямство. Решил выпить с любителем газет — и выпьет! И никто не помешает! Грабастой рукой Шипек смахнул с дороги замельтешившего перед ним буфетчика:

— Брысь, частный капитал!

Не обратив внимания на оскорбительное упоминание о частном капитале, Пшебыльский заискивающе упрашивал:

— Пан Шипек! Вот свободный столик. Прошу сюда.

Но Шипек уже достиг цели. Покачиваясь на длинных ногах, он дружелюбно протянул человеку в воробьином костюме наполовину расплескавшуюся стопку:

— Что скучаешь, приятель? На-ка лучше выпей, как положено на белом свете.

Человек в сером продолжал сосредоточенно читать газету, словно не к нему обращался беспокойный посетитель. Только галстук, казалось, еще больше съехал набок. Пшебыльский потянул Шипека за рукав:

— Пан Шипек! Прошу сюда! Вот хороший столик.

Хотя Шипек был подшофе, все же он отлично понимал, что буфетчик хочет помешать ему выпить с этим человеком. Обиделся. Разве он не может и выпить и поговорить с кем угодно и где угодно!.

— Что ты его охраняешь, как деву непорочную! Брысь! — шуганул Шипек буфетчика и с размаху сел за столик, бесцеремонно отодвинув в сторону бутылку с минеральной водой. — Ты пьешь такую отраву! Чудак! От нее тоска в кишках заводится.

Человек в воробьином костюме все так же сидел молча, уставившись в одну газетную строчку, лишь глазки за стеклами окуляров стали маленькими и колючими.

По совести говоря, Шипек терпеть не мог таких зануд: хмурый, сидит в буфете, а внутрь употребляет дохлую водичку, от которой за версту несет тухлыми яйцами. Но выбора не было. И он сделал еще одну попытку завязать дружескую беседу с молчаливым потребителем минеральной воды.

— Читай, читай, друг. В мозгах светлей будет. Большие дела пошли в нашей Польше. И не только в Польше. Во всем мире рабочий человек плечи расправляет. Не всем, правда, по вкусу, — и бросил красноречивый взгляд в сторону Пшебыльского. — Правильно я говорю?

Пшебыльский ходил вокруг неугомонного шахтера:

— Пан Шипек! Друг!

— Какой я тебе друг, чет-нечет? Твои друзья за океаном подштанники продают, — рассердился шахтер. — Отчепись! — И с пьяной назойливостью снова обратился к человеку с газетой: — Неразговорчивый ты. Или не понимаешь нашего языка? Не поляк, может быть? Не беда! Хорошая у нас страна. С открытой душой.

Обидело ли человека в сером предположение о его иностранном происхождении или просто надоели приставания подвыпившего шахтера, но он отложил в сторону «Трибуну люду» и сказал вполголоса, несколько шепелявя:

— Пошел отшюда прочь!

Шипек понимал: сам виноват. Зачем пристал к незнакомому. Но в голосе человека с газетой послышалось такое памятное по довоенным временам презрение к трудовому люду, что стерпеть было невозможно. Еще в годы недоброй памяти санации Шипек бил по шее всех, кто гнушался рабочим человеком, а теперь и подавно. С грохотом отлетел в сторону стул, поднялась к потолку гиря кулака:

— Заговорил, цуцик! Сейчас запляшешь у меня краковяк, пся крев!

Сомневаться в серьезности намерений Шипека не было оснований, и Пшебыльский струхнул. Не рискуя оказаться в зоне досягаемости шахтерских узловатых кулаков, он лишь петлял вокруг Шипека да кричал визгливым дискантом:

— Веслав! Веслав! Скорей сюда!

Меланхолический Веслав не спеша подошел к Шипеку:

— Перестань, Шипек. Человек тебя не трогает, зачем шум поднимаешь?

Спокойный тон официанта подействовал на разбушевавшегося Шипека, как сода на изжогу. С минуту он свирепо смотрел на пожелтевшее, с тонким, ставшим еще длиннее носом лицо Пшебыльского, на спрятавшиеся за стеклами очков злобные глазки человека в воробьином костюме, на невозмутимую физиономию Веслава и в сердцах плюнул:

— Хрен с вами! Все вы здесь паразиты! Смотреть тошно на ваши рожи. Иуды! — И, еще раз пихнув ногой ни в чем не повинный стул, направился к выходу.

Массивная дверь пушечно хлопнула, подпрыгнули на столах рюмки и фужеры, выглянул из кухни белый колпак повара: гроза пронеслась. Человек в сером впился колючками застекленных глаз в тяжело, с хрипотой дышавшего Пшебыльского, прошепелявил:

— Надеюшь, вы оградите меня от подобных шцен.

Пшебыльский вытер салфеткой вспотевший яйцевидный череп:

— Прошу простить, пан! — И обернулся к Веславу: — На порог больше не пускай грязного подзаборника.

Неразговорчивый посетитель снова углубился в газету, Веслав поплелся на кухню, в буфете установилась тишина: инцидент был исчерпан. Но Пшебыльский, сидя за стойкой, долго еще дышал рывками, взахлеб: грудная жаба — не тетка!