Шрифт:
Элеонора взяла Яна за руку — так, ей казалось, легче его убедить.
— Ты решишь, я знаю. Пойди с отцом на шахту, поговори с горняками. Приходи в нашу мастерскую. Послушай, что говорят рабочие, узнай, что думают простые люди. Вот приедет Станислав! Ты поймешь, на чьей стороне правда.
Ян невольно улыбнулся: как горячо говорит Элеонора. А раньше и слова она не могла сказать, не потупив глаза:
— Это ты, та худенькая гимназисточка, с которой я целовался в темном костеле!
— Молчи, гадкий! Неужели ты помнишь?
— Помню, все помню. Разве можно забыть свое счастье? Ну, что ты хотела спеть?
— Может быть, не надо?
— Пой. Я хочу все знать, что знаешь ты. Хочу понять, чем живут русские, заворожившие тебя, заворожившие всех вас.
Элеонора села за пианино. Пела тихо, не поднимая головы:
Одинокий ворон в небе кружит, Все вокруг разрушено дотла. Польша-мать над мертвым сыном тужит, Висла алой кровью потекла…В комнату заглянул Юзек. Остановился на пороге. Усмехнулся: как влюбленные голубки. Неужели действительно существует на земле любовь, которая может выдержать такую разлуку? Мистика какая-то! Семнадцатый век. Атавизм.
Элеонора пела, не замечая Юзека:
Нам казалось: не согреет больше Счастье наши души и сердца. Опустилась злая ночь над Польшей, Черная, без края и конца.Подняла на Янека бледное лицо:
Но горит восток святой зарею, Светит людям ясный русский свет, Как призыв к спасению и бою, Как зарок: врагу пощады нет!Юзек громко зааплодировал:
— Браво, браво, Элеонора! Жаль только, что майор Курбатов не может услышать и, как бывало, оценить твое искусство.
Элеонора вскочила, со стуком закрыла клавиатуру.
— Не знала, что ты подслушиваешь. Не стала бы петь.
Юзек усмехнулся:
— Я не люблю чужих песен.
— Не потому ли, что предпочитаешь плясать под чужую дудку! — Сказала со злостью. Откуда только взялась у нее такая злость?
Юзек насторожился:
— Как понимать?
Элеонора обернулась к Яну:
— Пойдем лучше в сад. Ты еще не видел, как разрослись яблони. Не узнаешь.
— Иди, я тебя догоню. — И подошел к брату: — Что между вами произошло?
— Ничего.
— Но я слышал…
— Не беспокойся. Ничего серьезного. Впрочем…
— Что впрочем?
Юзек притворил дверь:
— Надеюсь, я могу говорить с тобой откровенно. Как с братом?
— Конечно. Помнишь, до войны у нас не было секретов?
— Теперь все переменилось. Теперь никому нельзя верить.
— Что ты говоришь?
— Я хотел сказать, что не всем можно верить. Не всем…
— Что у вас произошло с Элеонорой?
— Видишь ли… как бы тебе сказать. Все здесь слишком увлекались русскими… Курбатовым…
— Все увлекались?
— Все, все.
Преднамеренная недоговоренность в пугливых, увертливых словах Юзека: словно мокрой рукой вытаскиваешь из корзины живого угря.
— Говори ясней. Не петляй.
— Ты хочешь знать правду?
— Да!
— Ну что ж, скажу. Только на меня не пеняй. Дело в том, что… — и снова замялся. Но, увидев угрюмый взгляд Яна, поспешил: — Дело в том, что Элеонора увлекалась Курбатовым больше других.
— Как понять?
— Тебе, я думаю, неприятно было бы узнать, что твоя невеста… — Юзек опять запнулся. Лицо Яна потемнело.
— Договаривай! — Теперь Ян не просил, приказывал: — Договаривай!
Юзек испугался. Кто знает, какие там у них за границей обычаи. Еще ударит по физиономии или, чего доброго, пырнет ножом в бок.
— Ничего плохого! Честное слово, ничего плохого!
Ян пристально смотрел в глаза брата. Странно. Только теперь заметил, что у Юзека зеленые глаза. Совсем зеленые. Как у ящерицы. Нельзя понять, что скрывается за их стеклянным блеском. Словно не брат, а совсем чужой человек смотрит на тебя чужими глазами. Такими чужими, что даже страшно.
Нет, если бы перед ним был чужой человек, то он знал бы, что делать! Перед ним брат, Юзек. Маленький Юзек. Мать всегда говорила: «Янек, не обижай Юзека, он маленький!»
Ян вышел из комнаты, хлопнув дверью.
Юзек стоял растерянный, подавленный. В животе заныла знакомая, в дрожь бросающая пустота. Правильный ли он сделал ход? С одной стороны, как будто правильный: заронил сомнение в душу Яна. А с другой? Черт его знает, что с другой.
— Проклятая жизнь!