— За плату, конечно?

— Какая плата! Для себя строили.

— Разве шахта не пана Войцеховского?

Дружный смех огласил помещение профкома. Хрипло, с кашлем смеялся Шипек, добродушно Станислав, до слез Феликс.

— Тю-тю! Поминай как звали. Бежал, и духу нет. Теперь он в Лондоне или в Нью-Йорке небо коптит, — вытирал слезы со смеющихся глаз Феликс. — Там всякую шваль собирают.

Пожилой рабочий с белым кривым шрамом на черной шее спросил с усмешкой:

— Может, ты его в Лондоне встречал?

Вопрос вроде и невинный, а Ян да и все вокруг почувствовали его враждебный тон.

— Не приходилось! — и Ян отвернулся. Обиделся. А на кого он, собственно, обиделся: что заслужил, то и получай.

Худой, черный, одержимый Шипек хрипел:

— Наша шахта! Народная! А пана Войцеховского — псу под хвост! — и добавил несколько сильных слов, обычно в печати не употребляемых. — Я знаю, что такое горняцкий пот. Гнули меня в дугу тыщу лет. Теперь выпрямился Адам Шипек во весь рост. Ты еще молодой, может, и не знаешь, а отец твой помнить должен. Был когда-то у нас, горняков, сказ о Скарбнике. Жил властитель подземных сокровищ. Никому не позволял коснуться своих богатств. Гибли шахтеры под землей. А сейчас хозяин всех недр — народ.

Неизвестно, сколько бы еще распространялся Шипек на эту тему — поговорить старик любил, — но в комнату с озабоченным видом вошел молодой парень с бумажкой в руке. Судя по вздернутому носику и бегающим лукавым глазам, парень был не без ехидства, что, впрочем, сразу и обнаружилось. Увидев Шипека, он поднял рыжую бровь:

— Дядя Шипек, опять речи произносишь? Сразу видно — человек на отдых ушел. Поговорить всласть можно.

Шипек нахмурился: в словах парня послышался обидный намек:

— Ты что, Януш, с бумагой носишься, как министр без портфеля?

— Дело есть.

— Что такое?

— Тебе теперь без интереса.

— Ну, ну, полегче, парень. Все там будем. Какую кляузу сочинил?

— Посмотри, если охота.

Шипек с недоверием взял бумагу:

— Без окуляров не разберу.

— Там и разбирать нечего, — пояснил парень. — Мое обязательство. Включаюсь в социалистическое соревнование.

— И ты!

— Зачем мне от других отставать? Я видел, как советские шахтеры работают. Правильно работают.

На черной физиономии Шипека, как жар в печи, прорезалась улыбка.

— Слаб ты, Януш. Нет у тебя еще настоящей хватки.

Януш обиделся:

— Кто на пенсии, тому легко рассуждать.

Станислав кивнул в сторону Януша.

— Конкуренция, — неуверенно проговорил Ян. Снова грянул смех.

— Нет у нас теперь такого слова, — заметил Станислав.

Ян невольно глянул в окно: шахтный двор, железнодорожный состав, груженный углем. Полированные грани антрацита на солнце казались белыми.

— Какая же она ваша?

— Чьей же ей быть! — не то с обидой, не то с недоумением проговорил молодой шахтер. — Нет пана Войцеховского и никогда больше не будет! Пропал — и собаки не залаяли.

…Пана Войцеховского Ян видел всего один раз. Тогда на третьем участке завалило шестерых горняков. Шахтеры бросились к конторе. Крики, шум. Войцеховский вышел на крыльцо. Тучный, с мохнатыми насупленными бровями, пышными усами а-ля Пилсудский. Он тяжело стоял на крыльце, заложив руки за спину. Жилетка топорщилась на вислом брюхе.

— Расходитесь, ребята. Я поручил пану Пшебыльскому разобраться, кто виноват.

— Хрен собачий, твой пан Пшебыльский! — крикнул кто-то из задних рядов.

Обидело ли Войцеховского критическое замечание о его наперснике или по какой другой причине, но он фыркнул в свои маршальские усы:

— Быдло! Вам нагайки нужны… — И ушел, хлопнув дверью.

Вон и сейчас видно крыльцо, где тогда стоял Войцеховский, и та дверь… На крыльцо вышел человек, показавшийся Яну знакомым. Всмотрелся:

— Не Стефан ли Грабовский?

— Он самый, — подтвердил отец. — Разве я не говорил тебе, что Стефан на шахте работает?

— Забойщиком?

Отец и Станислав переглянулись:

— Вице-директором!

Ян улыбнулся:

— Путаешь, отец. Стефан — вице-директор? Другой, верно.

— Не путает отец, — вмешался Станислав. — Тот самый Стефан Грабовский.

— Да он же просто шахтер. Мы вместе с ним росли. Вместе работать начали!

— Потому и назначили, что простой шахтер, — не скрывая удовольствия, пояснял отец. — Шахту знает, горняцкую жизнь до тонкостей изучил, на войне отличился. Ему и доверили. Да я его сейчас сюда позову, сам поговоришь.