— Эх, ну есть ли месяц лучше августа? Когда еще увидишь такое изобилие плодов земных? — потер ладони Леонид. — У тебя, Зиночка, не обед, а настоящий голландский натюрморт!

— Какой? Что-то такого нет в поваренной книге, — ответила Зина.

Олесь метнул досадливый взгляд на простодушное лицо жены и посмотрел на Леонида. Но смеющиеся глаза его были устремлены на тарелку.

Зина с удовольствием хрустела огурцами, почти не прикасаясь к остальному. Положив мужчинам второе, она незаметно отодвинула свою тарелку.

— Почему ты не ешь? — хмуро спросил Терновой.

— Ну да, не ем! Ты просто не видишь.

Он продолжал глядеть на нее, и Зина, краснея под этим испытующим взглядом, принялась за котлету, но тут же поспешно встала и почти выбежала из комнаты, прижимая к губам салфетку.

Леонид посмотрел ей вслед, взглянул на неподвижное, словно окаменевшее лицо друга и удивленно спросил:

— Что с вами обоими? Все не ладите?

— Ладим, Леня. Отлично ладим. Мы с ней понимаем друг друга даже без слов. Давай откроем бутылочку пива и поговорим о чем-нибудь другом.

Он очень сосредоточенно выпил светло-желтое запенившееся пиво и, помолчав, сказал, словно они все время только об этом и говорили:

— Так, говоришь, Виктор женился? И счастлив? Как же это он с Калмыковым поладил?

— А она ушла от дяди. На работу поступила — ученицей в чугунолитейный, — с готовностью подхватил Леонид. — В общежитие ее устроили. Девчонка прямо расцвела. И, знаешь, хорошенькая такая!..

Он говорил и говорил, почти один, говорил, чтобы не дать повиснуть той гнетущей тишине, которая — чудилось — стоит за их плечами.

Но Леонид не мог долго выдерживать напряжение. Он скоро поднялся и простился, унося с собой впечатление, что у друга что-то неблагополучно. Он знал о чувствах Олеся к Марине, но вряд ли только этим объяснялось все, что происходит в его семье.

Беззаботный и веселый Леонид знал, конечно, что существуют несчастливые семьи, что не все складывается так, как хочет человек, но на собственном опыте он пока еще не испытал этого и потому вряд ли согласился бы с тем печальным утверждением, что жизнь — школа, в которой несчастье — лучший учитель, чем счастье.

Леонид настолько глубоко задумался, что едва не столкнулся с прохожим. Торопливый рывок в сторону, взаимные извинения — и он пришел в себя и огляделся.

Дневной жар заметно спадал, солнце низко висело над домами, и их длинные тени наискосок пересекали асфальт. В сквере, отделенном от панели чугунной, легкого рисунка решеткой, журчала вода из открытых для поливки кранов летнего водопровода, и это журчанье было слышно несмотря на шум — звонки трамваев, гудки машин, крики и смех играющих детей. В больших многоэтажных домах на проспекте Победы были открыты все окна и балконные двери, а во дворах на привычных местах беседовали группы женщин, играли баяны, заливалась и а всю улицу шальная радиола, кое-где уже яростно хлопали костяшки домино.

Город жил привычной мирной жизнью. Но как знать, какие драмы, какие сложные сплетения обстоятельств, какие судьбы были там, за тюлем занавесей, за горшками растений’ Эти отдельные жизни с их радостями и тревогами, весельем, горем, со всей сложностью и простотой сливались в один общий поток. Поток — да, он стремился по единственно-правильному руслу, к единой цели. Но значило ли это, что и каждая отдельная капля в нем так же кристально-прозрачна, что каждая струйка имеет такой же прямой путь, не наталкивается на препятствия, не закручивается вдруг в водовороте?

После ухода Леонида Олесь вошел в комнату, где Зина убирала со стола. Лицо у нее было надутое, глаза красные.

— Оставь-ка свои тарелки, Зина, садись сюда. Давай, поговорим, — сказал Олесь, садясь на диван.

— О чем? — передернула она плечами.

— Иди ко мне, сядь. Не хочешь? Ну, не надо. Зина, как же ты думаешь поступить, если у нас будет ребенок?

Тарелка едва не выскользнула из рук Зины, она подхватила ее и начала тщательно вытирать.

— Какой ребенок? — спросила, не глядя на мужа.

— Обыкновенный. Маленький. Как в других семьях бывают.

— С чего вздумал говорить об этом? Сто раз повторяла — рано нам ребенка. Не собираюсь я в няньки превращаться.

Говорила она вызывающе, почти грубо и все никак не могла кончить вытирать тарелку.

— Почему же ты мне в глаза не смотришь? Не бойся, я же ничего худого не хочу тебе. Может быть, тебе надо что-то мне сказать? — он говорил мягко, почти нежно.

— И что пристаешь? Все уже переговорено, — вздернула она плечами и направилась к двери.