Виктора Крылова обуревали отчаяние и бешенство. Такого стыда, такого унижения он во всю свою жизнь не испытывал — даже тогда, когда его пацаненком поймали в чужом саду и постегали для острастки. Дело было в том, что Калмыков выполнил свою угрозу: застав Виктора у себя в саду, он спустил с цепи сторожевого пса.

Сцена вышла самая безобразная. Калмыков с хохотом и издевательствами науськивал озверевшего пса; Люба плакала, упав ничком на траву и зажав уши исцарапанными руками, а Виктор, закусив губу, стойко оборонялся вывернутым из земли колом и постепенно отступал к знакомому лазу в заборе. Псу крепко попало, но и Виктор не ушел без ущерба — напоследок в зубах у пса остался клочок чесучевых брюк, а шелковую рубашку он сам располосовал о шипы колючей проволоки.

Происшествие никогда не обходится без зрителей; и Виктору казалось, что глаза собравшихся соседей жалят его пуще всех колючек в калмыковском заборе. Он не помнил, как добрался до дома, как взлетел по лестнице в свою каморку под крышей, сбросил разорванную одежду и кинулся в постель, задыхаясь от подступившего комка в горле. В эту минуту он не мог думать ни об оставленной Любе, ни об униженной любви, ни о чем ином, кроме своего позора. Он стонал от боли и ярости, вцепившись зубами в подушку, и в бессильном гневе отбил кулаки о спинку кровати.

Как теперь выйти на улицу, как показаться людям на глаза?.. Самые дикие, самые фантастические планы мелькали в разгоряченной голове. Подать в суд? Рассматривать не будут, никто в свидетели не пойдет против знатного человека… Остается убить себя — так жить невозможно… А он-то останется? И его убить. Или убежать на Дальний Восток, в Арктику. А мать? Ничего ты, Виктор, не сделаешь… Он же передовик, у него слава, ему все верят. И тут поверят, он придумает что-нибудь, все только смеяться будут…

Как бы он ни любил раньше Любу, сейчас он не мог даже думать о ней. Ну ее к бесу, не стоит она такого мученья. И тут же явилась другая мысль: вот Калмыков и добился своего; хвастался, что не видать ему Любы, так и выходит. Уведу у него Любку! А сам добьюсь, передовиком стану. Утру ему нос, утру!..

Но такие спасительные мысли пришли только поздно ночью, когда он, утомленный бурей чувств, начал постепенно приходить в себя.

Снизу доносились неясные голоса. Это к расстроенной матери Виктора прибежали соседки. Они громко ахали, возмущались, на все лады ругали Калмыкова и все советовали подать в суд.

— Пусть его оштрафуют, мерзавца такого!

— Ишь, огородился, ногой к нему не ступи!

— Где же это видано — людей собаками травить?!

— Что уж там — в суд, — махнула рукой мать Виктора. — Сам виноват, не лазай в чужой сад.

— Девчонку жалко — слезами исходит. Как бы над собой чего не сделала.

— Этот доведет. Уродушка объявился!

Под доносившееся снизу бормотанье голосов Виктор, наконец, уснул. Что ему снилось — можно было только догадываться. Он метался, скрежетал зубами и стонал, как больной.

На работу он шел так, словно к ногам привесили пудовые гири. Боялся поднять глаза, боялся встретить знакомых, вздрагивал от звуков смеха или веселого голоса.

У конторы цеха он увидел группу рабочих у витрины q областной газетой. Нахлобучив кепку, собирался пройти мимо, но не вытерпел, краем глаза поглядел и увидел снимок. Калмыков… Тот был изображен в эффектной позе у завалочной машины; подтушеванное лицо его казалось гордым и вдохновенным.

— Эк, раздраконили! Прямо сейчас в рамочку и на стенку, — насмешливо сказал Василий Коробков и нараспев прочитал фразу из очерка.

Виктор протискался ближе. «Орлиный полет» — назывался очерк. Он пробежал глазами несколько строчек. Калмыков такой, Калмыков сякой, золотой, серебряный… Эх, знали бы они!

И ссутулившись, без привычной живости, тяжело поднялся на площадку. Встречные держались так, словно ничего не знали; даже знакомые из Балки говорили о самых обычных вещах — о работе, о шихте, ворчали на жару. У Виктора начало немного отлегать от сердца.

Калмыков пришел немного позже — стоял в очереди у газетного киоска. Пришел довольный, сияющий, со свернутыми в трубку газетами. Но ни шутки, ни возгласы «с тебя приходится», не встретили его, люди неловко отворачивались, делали вид, что очень заняты. Только шумно подбежал Баталов, поздравил, пен мял его руку в пухлых ладонях, назвал гордостью и надеждой рабочего класса и снова умчался по делам. Мастер Северцев неловко сунул руку, глядя, куда-то поверх головы, пробормотал что-то вроде «только не зазнавайся» и занялся плавкой.

Торжества не получилось.

— A-а, герой явился? — встретил Калмыкова усмешкой Жуков, когда Калмыков подошел принимать печь.

— Хотя бы и герой. А тебе завидно? — огрызнулся Калмыков.

— Да уж чего завиднее. Какую дичь в огороде затравил! — с нескрываемой издевкой бросил Жуков.

— А тебе что? Твоего, что ль, тронул? Я сопляка этого предупредил: увижу с девчонкой — кобеля спущу. Знал он об этом? — Знал. Я еще и Любке порку задам — пусть хахалей не приваживает. Я у нее заместо родителей, я за нее и в ответе, — принял Калмыков благородный вид…