Летчик перевел пытливый взгляд на Рамону. Она произнесла несколько фраз — самым непререкаемым тоном. Вот только на летчика ни этот тон, ни предъявленное ею удостоверение не произвели ни малейшего впечатления — он пожал плечами, спокойно произнес несколько слов. Завязался разговор — Рамона настаивала, показывала то на Мазура, то на бумаги, вновь потянулась за удостоверением — но летчик, бесстрастный, невозмутимый, стоял, как стена, отвечал коротко, веско — и, в конце концов Рамона, сразу видно, чуточку растерялась.

Изо всех сил пытаясь казаться невозмутимой, с определенной угрозой произнесла длинную фразу, из которой Мазур понял только «совьетико» и «команданте Санчес». Летчик молча развел руками, словно говоря: «Да дело ваше, ради бога»…

— Что такое? — спросил Мазур с самым идиотским видом.

— Глупости… Неточность в бумагах, сейчас уладим… — Рамона чуточку нервничала.

Летчик что-то сказал, показывая рукой.

Прошипев сквозь зубы что-то, несомненно, матерное, Рамона повернула к нему сердитое личико:

— Формалист чертов… Поставь машину вон туда, к грузовику, а я сейчас все решу…

Мазур так и сделал, взяв с сиденья похожую на пенал рацию.

Рамона отошла на несколько шагов, вытягивая блестящую антенну, заговорила отрывисто, с сердитым видом. Когда ей ответили, усмехнулась, задвинула антенну назад и пошла к грузовику, бросая на летчика торжествующие взгляды. Тот стоял у аппарели с видом совершенно равнодушным.

— Ничего, — сказала Рамона, словно убеждая саму себя. — Сейчас этот формалист получит…

И стояла, нетерпеливо притопывая ногой, глядя в ту сторону, откуда они приехали. Четверо солдат-грузалей равнодушно топтались у заднего борта, автоматчики оцепления почти не шевелились, над горизонтом помаленьку всплывало ослепительное африканское солнце.

Вскоре показался несущийся на приличной скорости автомобиль, оливкового армейского цвета «уазик» с опущенным на капот ветровым стеклом. Рядом с шофером сидел Санчес, а на заднем сиденье возвышался здоровенный широкоплечий мулат, не выпускавший из рук десантный «Калашников» со сложенным прикладом. Рамона просияла.

Почти не глядя на нее, лишь мимоходом забрав у Мазура документы, Санчес уверенной, вальяжной походкой направился к вытянувшемуся, взявшему под козырек летчику.

И повторилась недавняя сцена: Санчес бесстрастно, настойчиво доказывал что-то летчику, а тот, разводя руками, отвечал короткими фразами. На лице генерала появилось нешуточное раздражение, да что там, злость, он говорил свысока, повелительно… но не похоже, чтобы это принесло какие-то результаты.

Летчик что-то сказал — гораздо громче, чем раньше.

Дальше все замелькало.

Над их головами протарахтела длинная автоматная очередь, заставившая всех невольно пригнуться и втянуть головы в плечи. В руке у летчика, как по волшебству, появился пистолет. Тент соседнего грузовика взлетел, явив окружающим пулеметчика и несколько солдат с автоматами, взявших на прицел и Рамону с Мазуром, и солдат у заднего борта. Из «уазика», из распахнувшейся настежь дверцы брызнул народ в камуфляже и с оружием наизготовку (среди них Мазур без особого удивления высмотрел Лаврика).

Резкая команда — и четверо солдат торопливо задрали руки вверх. Судя по их ошарашенным лицам, о подоплеке они ни малейшего понятия не имели.

Мазур тоже поднял руки — неторопливо, с некоторым даже облегчением. Рамона, сузив глаза, как кошка, попыталась опустить ладонь к кобуре — но после персонально ей адресованного окрика все же подняла руки, ее очаровательное личико вмиг осунулось, став безжизненной маской.

Санчес… Санчес держался великолепно. Он стоял величаво, словно памятник самому себе, подняв бровь, свысока смотрел на взявших его на прицел людей из «уазика».

За спиной, совсем близко, треснул пистолетный выстрел. Мазур, не делая резких движений, чуть повернул голову — успевший вскочить в машине и взять автомат наизготовку рослый мулат оседал с аккуратной дырочкой во лбу…

Санчес что-то коротко спросил. Выдвинувшись вперед, невысокий кубинец — белый, с проседью на висках — что-то затараторил, глядя на генерала прямо-таки с лютой ненавистью. Пожав плечами, с тем же бесстрастным выражением, Санчес расстегнул ремень, и кобура с пистолетом глухо стукнула о бетонку. Тот, с проседью, взмахнув автоматом, что-то потребовал. Санчес преспокойно кивнул, с непроницаемым лицом истукана стал медленно поднимать руки, так неуверенно, словно делал это впервые в жизни — как это наверняка и было…