'Что я теряю! Если замок - значит, Европа. Попробую по-английски, как не говори, а международный язык. Хотя толком его не знаю, но пару фраз… - и тут я неожиданно понял, что могу свободно изъясняться на английском языке, который неожиданно оказался вдруг моим родным. Я удивился, но в меру, слишком много всего пережил и прочувствовал за столь короткое время.

– Привет!

Тут с 'санитаром' явно стало твориться что-то не то. Сначала широко раскрылись глаза, затем пришла очередь челюсти, отвиснув, та упала ему на грудь. Его выражение удивления было настолько непосредственно и забавно, что я не смог сдержать улыбки.

'Вывод: до этого момента я, похоже, не говорил, а только рычал. Что ж, продолжим эксперимент, - первый шок от встречи прошел, и я уже был готов начать общаться с аборигеном, как вспомнил, что не знаю, какой придерживаться версии поведения.
– Ведь я абсолютно не знаю, кто этот парень, мой предок. Да и вообще ничего не знаю. Даже который сейчас год. Значит здесь проходит только одно: потеря памяти. Ничего не помню! Ничего! А теперь… поехали'.

– Чувствую себя очень даже неплохо, но абсолютно ничего не помню, - сказав эту фразу легко и свободно на английском языке, я неожиданно почувствовал себя счастливым. Всегда хотелось говорить на иностранных языках, но природная лень вечно брала вверх, а тут…!

'Как я…!
– только я хотел себя похвалить, как мысли прервал громкий и радостный крик, пришедшего в себя, мужчины: - Святой Георгий!! Заговорил!! Ушам не верю!! Заговорил!!

Его неожиданный крик теперь меня поверг в изумление. Чего-чего, а вот проявления подобной радости от этого 'санитара' с глазами хладнокровного убийцы я никак не ожидал. Он радовался моим словам не меньше, чем отец, который услышал первые связные слова своего ребенка. Пока я хлопал глазами при виде этого чуда, он вдруг неожиданно развернулся и бросился, чуть ли не бегом, обратно к двери. Только я открыл рот, чтобы его остановить, как он замер сам, после чего повернулся ко мне. Я застыл в ожидании того, что он скажет.

– Томас! Ты совсем - совсем ничего не помнишь?!

– Ничего!
– твердо заявил я.
– Ни как зовут, ни родителей, ни где сейчас нахожусь!

Радость в глазах мужчины, до этого чуть ли не светившаяся в его глазах, словно поблекла:

– Даже этого не помнишь? Ну да Господь милостив! Не знаю, что произошло с твоей головой, после того как тебе ее проломили, но теперь ты почти прежний Томас! Авось и память к тебе вернется, как разум и речь! Сейчас начало лета тысяча триста восемьдесят третьего или пятого года от рождества Христова. Точно не скажу, но если захочешь, узнаешь от отца Бенедикта, который церковные записи ведет. А находишься ты сейчас в замке своего отца, господина барона Джона Фовершэма.

Сказав это, он выжидающе уставился на меня. Взгляд сейчас был его совсем другим, чем раньше: внимательным, честным и преданным, словно у сторожевого пса. Только что хвостом не вилял. В тоже время близко не подошел, оставаясь вне зоны досягаемости.

– Где я получил травму черепа?

– Что получил?
– моя фраза удивила и насторожила аборигена.

– Рану! Получил рану!
– поспешил я исправить свою оплошность.
– Ты сказал: что мне проломили голову! Это на войне произошло?!

– По ту сторону пролива. Не помнишь?!
– я отрицательно помотал головой.
– Во Франции. Мы тогда служили под стягом рыцаря - нормандца Гийома де Монпелье.

Память тут же мне выдала довольно скудную информацию о том периоде: 'Столетняя война. Англия и Франция. Когда началась, не помню, но закончилась в одна тысяча четыреста пятьдесят третьем году. Это же почти семьдесят лет! Десять раз еще убить могут, пока она закончиться. Что там еще было? Кресси. Пуатье. Эти сражения… уже были. А вот Азенкур… Битва, вроде, произошла в тысяча четыреста… пятнадцатом году. Похоже, это все, что я знаю! Не густо!'.

Выдержав паузу, мужчина продолжил:

– Мы поехали небольшой группой разведать местность, и столкнулись с французским отрядом. Барон Гиссард тогда нас возглавлял. Погиб одним из первых. Только схватились, как подоспела их пехота. Тебя в толчее боя сбили с коня алебардой. Я успел зарубить пехотинца, который собирался проверить твой череп на прочность, но на меня насел рыцарь с львиной головой на щите. Тремя ударами топора развалил мой щит, а четвертый обрушил на шлем. Мельком, я успел заметить, как ты сражался. Ты только зарубил спешенного рыцаря, как на тебя обрушил свою булаву здоровяк в черных доспехах и головой быка на щите. Очнулся я, когда прибыла помощь. Начал искать тебя. Нашел в луже крови. Доспехи порублены. Шлем помят. Привез в лагерь, а лекарь начал ругаться. Дескать, зачем привез, он почти покойник - тащи на кладбище. Зато потом, когда ты начал выздоравливать, все удивлялся, как ты сумел отбиться от костлявой. Как я обрадовался, когда ты первый раз открыл глаза! И как клял все на свете, когда с тобой случился первый приступ ярости. Чем ты больше набирал силы, тем больше становился похожим на зверя. Я все это время неотлучно находился при тебе, но однажды, стоило мне ненадолго отлучиться, ты чуть не убил человека, и тогда господин барон, твой отец, отдал приказ посадить тебя на цепь в башне. Ты здесь сидишь уже с рождества Христова, а значит, всю зиму и весну. Вот такие дела, Томас.

Пару минут я переваривал все, что мне только что сказал этот человек. По всему выхо-дило, что я воин и сын барона. Вернее не я, Евгений Турмин, а Томас Фовершэм, чье тело временно занял. Тут опять было явное противоречие с институтской версией, но я уже решил для себя, что раз мне отмерено в этом времени двое суток, то нет смысла терять время на построение теорий, а надо просто знакомиться с местной жизнью. Теперь у меня появился шанс посмотреть замок и его обитателей… Упс!

'Похоже, зря заговорил! Ведь через два дня исчезну, и на руках у этих людей останется буйный псих. Впрочем, что сделано, то сделано! Просто предупрежу их перед своим уходом! Зато впечатлений наберусь! Жаль, что нельзя прихватить с собой парочку - другую сувениров. Впрочем, и без этого будет немало, что вспомнить!'.