Только я открыл рот, чтобы сказать, что думаю о нем и его лекции, как вовремя вспомнил, где нахожусь, и стал раздеваться. Было довольно неловко и неудобно мыться под взглядами двух мужчин, да еще сидящим на цепи. Кое-как под жизнеописание сына Божьего я помылся и переоделся, после чего сел на кровать. Джеффри принялся на скорую руку убирать следы моего купания, как священник вдруг неожиданно поперхнулся очередной фразой и вскричал: - О, боже! Мне же ребенка надо идти крестить!

Он тут же шустро засеменил по направлению к двери, но только собрался переступить порог, как вдруг остановился и повернулся ко мне:

– Да пребудет милость Божья над тобой, Томас! Не забывай преклонять колени и возносить хвалу Отцу нашему! И делай это до тех пор, пока твое сердце не наполниться любовью и благодатью!
– видя, что я продолжаю сидеть на кровати, он продолжил, но уже другим голосом. Тоном ворчливого старика, распекающего своего любимого внука.
– Не ленись, бездельник! Ты и так много своего времени потратил на пустые, неугодные Богу дела! Пора наверстать упущенное, Том, иначе тебе вовек не видать ворот царства Божьего!

День, несмотря на массу впечатлений, из-за моего вынужденного заключения, выдался длинным и несколько однообразным. В какой-то степени его скрасил обед, принесенный моим телохранителем. Горячая мясная похлебка, приличный кусок жареной свинины и пара бокалов легкого вина окончательно примирили меня с необычностью моего положения. Вечером меня, как и обещал, посетил отец, в сопровождении неизменного Джеффри, который принес с собой под мышкой нечто похожее на картину, завернутую в небеленую холстину. Положив принесенный предмет на одеяло, телохранитель подтащил к кровати резной стул, на который сел мой 'отец'.

– Садись, Томас.

Я опустился на кровать. Джеффри снял холстину с принесенного им предмета и моим глазам предстал щит. Он был разбит на две части, одна из которых имела красный цвет, а другая - голубой. На разделяющей их полосе был нарисован меч. Джефри подал щит моему отцу. Тот бережно принял его, а затем положил его себе на колени. Несколько минут он всматривался в рисунок, после чего поднял на меня взгляд.

– Это наш герб, сын. Все это я говорил тебе раньше, но так уж получилось, что вынужден рассказать тебе вновь. Все, что я сейчас скажу, должно стать основой смысла твоей жизни. Видишь, щит рассечён на червлень и лазурь. Червлень означает кровь, храбрость, битву. Лазурь - символизирует верность, безупречность, небо, веру. Меч - это праведное и благородное стремление к ратной славе. Читается наш семейный девиз так: через кровь и битвы - к истинной вере.

После чего я узнал, что Томас Фовершэм является дворянином в шестом поколении, а основа?телем их рода был простой воин - крестоносец, участник первого крестового похода. Проявив храбрость в битвах с неверными, он стал сначала рыцарем, а затем бароном. Если краткий экскурс в историю рода Фовершэмов был мне в какой-то мере интересен, то последовавшая за ним, лекция на тему 'Образ рыцаря и его кодекс', уже спустя пять минут навела на меня тоску.

– …Христианский рыцарь - это, прежде всего, боец за веру Христову, но в то же время он вассал своего сюзерена и верный слуга своего короля. Призвание рыцаря держать щит над слабыми и обиженными, поддерживая всегда и во всем правое дело того, кто к нему обратится…

… Жажда прибыли или иной благодарности, любовь к почестям, гордость и мщение да не будут руководить твоими поступками, но зато пусть везде и во всем они будут вдохновляемыми честью и правдою…

Меня хватило ненадолго. Спустя пятнадцать минут после начала я уже практически не воспринимал то, что говорил мне Джон Фовершэм. Правила, перечисляемые сухим и ровным голосом, постепенно стали растягиваться наподобие резины, теряя смысл и содержание. Причем одновременно у меня возникло ощущение того, что все это когда-то было и теперь только ждет момента, чтобы всплыть на поверхность. Попытался удержать это нечто знакомое, мелькнувшее на границе моего сознания, но она, как та рыба, сорвавшись с крючка, канула в темную глубину вод. Неудачная попытка вызвала у меня легкое раздражение, которое тут же вылилось в соответствующих мыслях: - Шесть веков разницы, а все одно и то же! В армии - присяга и устав, здесь - рыцарский кодекс. И как он все помнит!'.

Когда барон закончил меня воспитывать и ушел, то Джеффри, вместо того чтобы последовать за ним, к моему большому удивлению, остался. За время речи барона он разжег камин, а после чего, сидя на корточках, он все это время отрешенно и равнодушно смотрел на пламя. Когда отец уходил, телохранитель встал и низко поклонился своему господину, затем, выпрямившись, подмигнул мне правым глазом. Не поняв, что он хотел этим сказать, я удивленно на него вытаращился, но в следующую секунду все прояснилось. Словно из воздуха, в его левой руке, выдернутой из-за спины, оказалась, приличных размеров, баклага.

После двух выпитых кружек вина постепенно завязался разговор. Если священник ставил во главу своей жизни - служение Богу, барон Фовершэм - рыцарский кодекс, то Джеффри - оставался простым человеком, со всеми присущими ему слабостями. Говорил он, что думал, а думал он, похоже, только о трех вещах: о хорошей драке, пышной бабе и крепкой выпивке. Правда, я пытался направить его рассказ на другие, более интересующие меня темы, но, начав что-то рассказывать или объяснять, он тут же сбивался на одну из трех своих основных тем. Рассказав подробно о достоинствах и недостатках французских и английских шлюх, он только перешел к итальянским проституткам, как пришел отец Бенедикт. Еще с порога услышав, о чем идет разговор, тот тут же с ходу начал читать проповедь о грехах человеческих. Некоторое время мы, молча, внимали ему. Я из вежливости, а Джеффри, похоже, это только забавляло. По крайней мере, он весело подмигивал мне, когда считал, что тот его не видит. Правда, все это было до тех пор, пока священник не заметил этого и не выставил телохранителя за дверь. Сценка, в которой здоровяка с широкой грудью и чугунными мускулами выталкивает за дверь худенький старичок, выглядела довольно смешно. Стоя уже на пороге телохранитель весело подмигнул мне еще раз и под крик запыхавшегося священника: