– Ой, який ты тепленький, – засмеялась Варюся. Она в одной рубашке выскочила во двор, к погребу. – Я травяного настоя наготовила для грудей, а тебе ж надо рассолу…

Иван с жадностью пил из большого кухля. Мерцали живые цветы, цветы вышитые. Варя меняла постель. Сверкнули простыни с кружевной снежной оторочкой. Движения Вари были похожи на священнодействие.

Иван повел пальцем, то ли грозя, то ли проверяя, не двоится ли в глазах.

– А вот и ты не пришла на похороны!

– А кто пришел? – спросила Варя, взбивая еще одну подушку. – Ваня, нашо людям себя выказывать з-за чужого человека? Может, завтра с Лесу придут, поинтересуются. В грозу дома сидят, в поле не бегут.

– Думаешь, я оттого, что выпивши? Я от несправедливости.

– Ваня, у нас все мужики пьют от несправедливости. А потом бабу по морде раз – и вроде уже справедливость.

– Это неправильно… это я никак не могу допустить.

– Ваня, знаю, чего мучаешься. А ты подумай! Ты ж стал начальство. Спокон веку начальнику кланяются, а в кармане дулю показуют. – Она, смеясь, помогла лейтенанту раздеться. – Ложись, не переживай. Наладится!

– Ты как Попеленко, – бормотал лейтенант.

Он засыпал. Было тепло и уютно, жизнь казалась разделенной и прочной. Подушка пахла нежно и сладко, немножко Варюсей, немножко лесной свежестью, немножко всем этим большим, устроенным и спокойным домом.

В сенях кто-то громко стучал, кричал и ругался. Иван с трудом открыл глаза. Чуть светлели окна.

– Товарищи, откройте! Срочное сообчение с району!

Голос принадлежал подвыпившему человеку.

– Вроде Яцко ломится, – Варя, накинув на рубашку куртку, вышла в сени.

– Якое сообщение?

– Варя, то ж Яцко, бухгалтер!

– Та слышу. У меня шо, контора?

– Варя, у тебя товарищ лейтенант! Я соображаю… я ж бухгалтер!

– Иди в бухгалтерию.

– Не, Варя, важное сообчение до товарища лейтенанта.

Лейтенант был уже одет, когда загремела щеколда. Маленький Яцко прикрывал рот ладошкой.

– Извините, не дышу, чесноку в дороге поел. Токо шо з району. Я бы вчера, та лошадь… Вот… – Он порылся в карманах, вытащил клок сена. – Отут было… Може, кобыла съела? Привыкла по карманах шарить, за хлебом, зараза.

– Какое сообщение? – зевнул Иван.

– Вроде нашлось! – бухгалтер протянул бумажку.

Буквы были отпечатаны телетайпом: «тося я малинце буду завтра иван».

– Это ж моя телеграмма…

– Телеграмма само собой. На почте сказали, чтоб немедленно, ввиду отсутствия проводной связи. А то другое, из райкому, сообчение.

– О чем?

– Щас! Без бумажки! У меня память… я баланс до копеечки! В общем, «товарищ Абросимов прибывает послезавтрава с планом против бандитов… оказывать помощь в борьбе… с уверенностью в победе»! Вот так приблизно!

– Абросимов, Абросимов… А, Николка! Послезавтра? А ты выехал когда?

– Стоп, не сбивайте! Выехал вчера, значит, послезавтра то завтра.

– А если позавчера выехал?

– Не сбивайте. Я бухгалтер. Завтра то уже сегодня, да? Я должен приехать вчера. Значит, послезавтра – через день после вчера… От кобыла, зараза, подвела!

– Иди, Яцко, проспись! – Варя вытолкнула незваного гостя, закрыла дверь. – Вообще-то он непьющий!

– Я вижу.

– Правда! Боится через лес ездить. Напивается до потери, а кобыла дорогу знает. Пока проспится, уже на месте. Иди в постель. Голова не болит?

Кровать вздохнула под тяжестью тел. Варя была нежна и ласкова. Рассмеялась:

– Третьи петухи спели, а приступу нету. Любый мой, будешь здоровый до ста лет.

Серафима была в утренних хлопотах. На летней печи дышало паром ведро. Бабка вывалила белье в дежку, положила золу в мешочке. Налила кипяток из ведра, помешала мутовкой. Вытащила кетлик. Первая грязь смылась, засияли узоры. Она покрутила кетлик перед глазами, покачала головой: красота какая!

– Тадеевна! – кликнули от калитки.

Бабка кинула кетлик в воду. Во дворе появился крепенький морячок в метровых клешах. Стайка девчат и детворы тут же прилипла к забору.

– Здравствуйте, мамаша Тадеевна! – Улыбка у морячка была нарочито кособокая, чтоб приоткрыть во всей красе стальную фиксу. – Годы вас не берут, цветете, как роза на клумбе. Определенно меня импонируете!

– Господи, Валерик, – всплескивает руками Серафима. – Живой! Слав те Господи! Бачь який! Говорит по-городскому! А был босяк!