Шрифт:
– Шо ты сразу с просьбами, дура! – сказал Крот. – Шо к твоей двоюродной ходит, так уже родня?
– Зачем ты, Олексеич, – жена смутилась. – Не деликатно так.
– Я подпишу, – сказал Иван.
– От спасибо, – глаза над повязкой улыбнулись.
Крот отнес кусок металла к горну, сунул в угли.
– Поддуй трохи, – бросил жене.
Жена, сдвигая длинные рукояти мехов, поспешно, опасаясь мужа, сказала:
– Ты, Олексеич, отдай книгу, шо он оставил…
– Знов про ерунду. На шо она лейтенанту, та книга?
Но достал с полки лежавшую среди инструментов потрепанную книгу. Якуб Колас. Стихи. Из томика выпали фотографии. Один снимок групповой. Взрослые, дети. Посреди тощий ушастый человек: сам Штебленок. На обороте: «…ичи… Гомел… обл… 1940…».
– Гомельская область… а это, наверно, семья, – сказал Иван. – Почему он приехал один?
– Я его не допытывал, – сказал Крот. – У меня свои дела, у него свои.
Он вернулся к наковальне. Иван глядел в книгу, а Олена глядела на лейтенанта.
– Ну, чего засмотрелась? – сказал кузнец. – Раздуй горн посильней!
21
– И книгу, и фотографии никогда не видели, – сказал Маляс. – Може, с собой таскал.
– Врать не надо. – Иван смотрел на охотника в упор. Маляс отвел глаза. – Как у него погибли родные? Вот, подчеркнуто ногтем, и читано, видно, не раз: замаслилось: «Только встали между нами берега крутые, все дороги завалили камни гробовые. Вместе в поле вдоль дороги колеинки вьются, никогда лишь меж собою они не сольются». «Камни гробовые». Это о чем?
– Та скажи ты, – Малясиха всхлипнула. – Как вспомню… Штебленок в книгу глядит, а по обличию слезы.
Маляс подошел к окну, осмотрел двор.
– Ну, он выпивши сказал… вроде, партизанничал, а каратели сожгли его село, с детьми, с бабами… шоб никто не поселялся, колодец набили, ну, это… человеческими людьми, и, говорил, собак туда ж побросали.
Помолчали. Малясиха вытирала слезы.
– Почему приехал сюда, не силком же прислали? – спросил Иван.
– Врать не буду, позицию не излагал. – Маляс опять взглянул в окно.
– А что вы все в окно? Кого боитесь? – спросил лейтенант.
– Привычка с оккупации. Мы ж посильное сопротивление оказывали.
– Это я слышал.
– Да, оказывали, по силе возможности, – Маляс поднял глаза. – А были которые… забыл доложить, извиняюсь, насчет Семеренкова.
– Ну?
– Делал оккупантам посуд. Гебицкомиссар лично руку пожимал. С Берлину грамота почетная. Богател! А мы как были босые… Нина Семеренкова, старшая дочка! Загадочная явления. Немцев не стало, и она счезла. И это, – охотничек разошелся. – Еще момент: Варя! Цацки начепляет в виде драгоценностей. Откудова? У нас не принято. Може, моей жинке тоже к лицу, а где взять?
Закрыв дверь за лейтенантом, Малясиха набросилась на мужа:
– От дурень! Язык раньше ума родился! Нашо про Варю? Лейтенант до ней ходит…
22
Попеленко, стоя на телеге и покрикивая на Лебедку, догнал лейтенанта.
– Транспорт подано, товарищ командир.
Иван шагал, молчал. Попеленко ехал рядом.
– Невеселый вы стали, товарищ лейтенант! Как Штебленок! Хочь бы рассказали чего по-дружески. Вот шо вы на войне делали?
– Я в артиллерийской разведке. Наблюдал.
– На дереве сидели?
– На дереве? Бывает. У звукометристов. А вот пушки у нас не скрипели, как твоя телега.
– Деготь дорогой. Денежное удовольствие у нашего брата ястребка сто семьдесят рублей, а буханка хлеба, до примера, сто семьдесят пять.
– Как же ты живешь?
– Загадка жизни, товарищ командир.
– А Семеренков тоже так живет?
– Клинья под гончара подбиваете? Начали с телеги! Тут, конечно, имеется странность. Живет он не погано, оба с дочкой в гончарне на доске почета висят, гроши есть. Корова, порося, куры. Но харчей докупляет, як на велику семью.
– И при немцах так жил?
– А шо ж? Черти и при немцах водились. Им без разницы. Политически!
– При чем здесь черти?
Они медленно двигались по улице. Встречные здоровались почтительно.
– Так он же с нечистой силой водится. Вот хочь мою жинку спросите, она разбирается. Кого бесы соблазнили, той обязан их кормить. Жинка одного черта знала, под видом бригадира, так он три макитры вареников съедал за раз.
– Про это Гоголь рассказал.
– Не знаю, шо ваш приятель рассказал, а я вам правду.