Глумский передернул затвор. Лейтенант, подскочив, ударил по стволу. Грохнуло, треснуло, звякнуло, кукушка выскочила из пробитого домика, сказала свое последнее «ку-ку»: гирька поехала вниз. Птичка повисла на пружинке. Время кончилось.

Валерик, а за ним Попеленко, влетели в хату, когда еще плавал пороховой дымок.

– Да малахольные вы все, – сказала Варя, всхлипывая. – На свои похороны торопитесь. И меня тянете, – она взяла карандаш. – Что писать? Ватник подайте: починить и зашить, как надо.

Во дворе Вари, среди вишен, Попеленко напялил ватник на плечи Гната.

– Пошел, Гнаток!

Гнат поклонился. Шагая с пустым мешком на плече, он сочинял новую песню, пока что в виде мычания.

– Что в записке? – спросил Глумский.

Иван бросил вопросительный взгляд на морячка.

– Он с нами, – заверил Глумский.

– Написано так: «Пораненный Семеренков сказал, где ценности. Помер после. Все выкопали. Поедут сдавать в район. Про скрыньку не забудь. Ясонька».

– Значит, так ты задумал, – сказал Глумский. – А с нами не хотел обсудить?

Иван промолчал.

– А про какую там скрыньку?

– С цацками. – Иван потрогал себя за уши, указал на шею. – Подарочки.

– Награбленное, – мрачно заключил Глумский.

– Товарищ командир, – сказал Попеленко. – Шо ж получается? Они бы ушли, а мы их приманиваем. И шо будет? Я живой человек, с жинкой, с детями, а вы за меня решили.

– Чего теперь? – бросает Глумский. – Что было, прошло, а что будет, пройдет.

Они шли по улице: Глумский, Иван, Попеленко… Валерик стоял, размышлял, глядя на удаляющихся односельчан. Они уходили все дальше.

– Харитонович, а если бы я ее не успел оттолкнуть? – спросил Иван.

– Поганый был бы фронтовик, если б не успел…

Придерживая бескозырку, Валерик бросился догонять «команду». Ветер развевал его полуметровые клеши.

– Раз такое дело, занимаю место в кильватере!

Лейтенант протянул ему ППС. Морячок набросил автомат на плечо.

Сидели, кто на траве, кто на лавке, у той же летней печи Глумского, ставшей местом важных решений: председатель, Иван, Попеленко, Валерик. За тыном собрались глухарчане, желающие первыми узнать, что решила власть. Пытались разглядеть начальство сквозь листву вишен и стебли густо разросшейся, одичавшей земляной груши. Обменивались мыслями и впечатлениями, а иногда и философскими соображениями.

– Бачите, шось мозгуют, – Тарасовна приподнялась на цыпочки, навалилась на плетень, угрожая завалить его. – Может, гроши поделят?

– Поделят, токо не с нами, – отозвался Маляс. – Где гроши, там нема демократии!

– Мудрено не выражайся, говори толком, – заметила Кривендиха.

– Тебя не забудут, кума: он у тебя сын присоседился до них.

– Ой, кум, тебе языком стрелять, всегда б с добычью был.

Малашкины девчата прыснули в ладошки. Софа выплюнула шелуху:

– Та ну… может, и нема нияких денег… пустые балачки!

– Э, слабо образованная вы молодежь! – Яцко тянулся из-за спин. – А чего ж контору на амбарный замок закрыли? Сроду не закрывали.

Рассуждали о деньгах, спорили, сколько было найдено, ссорились. Не могли дознаться, кто сообщил о мешках с деньгами и вообще сообщил ли кто-нибудь. Два или три человека заявили, что видели купюры, все больше сотенные, «Ленин сбоку». Малясиха объявила, что это происки чертей: подкинули деньги, чтобы помянули их покровителя Семеренкова:

– Грешно пить на такие деньги!

– Грешно не пить, – ответил Голендуха.

– Везем деньги под брезентом, в райцентр, – Иван нарисовал на фанерке угольком, взятым из печи, схему. – Где устроит засаду Горелый?

– То вы его хотите спросить? – сказал Попеленко.

– Лучшее место – брод через Иншу, – Иван отмахнулся от иронического тона ястребка. – Где полуторка. Они понимают: в воде мы беспомощны.

– Ото и плохо, шо «беспомощны», – снова не удержался Попеленко.

– Ваша цель: выйти к переправе. Моя: ночью проехать в райцентр к Гупану. Привести бойцов. Занять господствующую высоту – Глухарский горб. Горелый нам засаду устроит, а мы ему.

– Оно, конечно, – согласился Попеленко. – «В райцентр». А на чем?