– - Да нас мои родные пока примут, -- проговорила Катерина.
– - Неужели белый свет-то, клином сошелся?

– - Некуда вам идти, а мы ее спровадим!
– - крикнул старик.
– - Я до вышнего начальства дойду, а так измываться ей не позволю...

– - Вот как!..
– - белая, как мука, трясущаяся, с вытаращенными глазами и с перекосившимися губами прохрипела Левониха.
– - Это я-то мучительница?.. А кто тебе дом-то свел? Кто тебе все сгоношил да на людскую ногу жить-то заставил?

– - Ты, что ль, одна?.. А мы-то где были?

– - А то не я?.. За это вы гоните теперь меня? Спасибо!.. Так пользуйтесь же всем!.. Лопайте мои труды и заботы!.. Пода-а-витесь!..

Она схватила с приступки кафтан и вышла из избы, громко хлопнув дверью. Слышно было, как она прошла сенями, грохнула калиткой, и... все смолкло.

Прошел час, другой... Левониха не возвращалась. Ребенок, уставши от плача, заснул; общее возбуждение поулеглось, потянуло и взрослых ко сну: сказывалась дневная усталость. Старик первый проговорил:

– - Давайте ложиться спать. Небось не мешок с золотом, не пропадет...

VII

Левониха не приходила и наутро. Нужно было топить печку, но Катерина боялась браться за это. Старик пошел искать старуху и звать ее домой.

Левониха была у соседей. Она, должно быть, не спала ночь. Лицо ее осунулось, только глаза горели сухим лихорадочным блеском. Когда старик заикнулся, чтобы она шла домой, Левониха закричала:

– - Не пойду! Живите одни! Прогнали, так нечего теперь назад звать!

– - Кто тебя прогонял?

– - Как кто? А вчера не ты ли хотел к начальству-то идти?

– - Ну, мало что! то было в задоре.

– - Вы давно были рады меня изжить. Так живите без меня! Я по миру буду ходить, под забором где-нибудь околею, а к вам не пойду!.. Пользуйтесь моим добром, пейте кровь мою!..

– - Будет, безумная!

– - Я не безумная! Я все вижу. Я всем вам теперь поперек горла пришла. Ну, так ладно... Я уйду! Куда глаза глядят уйду, а к вам не пойду; живите, пластуйтесь на моих трудах!

Она завыла и не стала больше слушать никаких уговоров. Старик с досады плюнул и вышел из избы.

Катерина стала топить печку. К обеду пришла баба из этого дома, где ночевала Левониха, и сказала, что старуха ушла вон из деревни. Куда она девалась, никто не знал.

Подходила зима. До Мироновых стали доходить слухи, что их старуха ходит по миру. Она просит милостыньку и на вопрос, откуда она, отвечает, что из Гордина, называет своих и рассказывает, что ее выгнали из дома, который она нажила, и расписывает, не жалея красок, старика, сына и особенно сноху. Своим рассказом она вызывает к себе сочувствие, ее жалеют, тогда она плачет и молит бога, чтобы он покарал ее обидчиков, а ее наградил в будущем веке.

У Мироновых скандалы прекратились, но жизнь их пока еще не стала светлей. Старик ходит угрюмый и с каждым днем старится. Катерина каждый день плачет о ребенке, который не растет, а хиреет и не дает дотронуться до спины. Говорят, что у него образуется горбик. И Катерина и Михайло были уверены, что это произошло оттого, что он ушибся, когда его кинула Левониха. Возвращения домой матери они оба не желали, но им больно слышать об ее бродяжничестве и о том, что она в каждом дворе жалуется на них. Катерина не раз заговаривала, что не лучше ли им покинуть все, что принадлежит свекрам, а уйти и самим обзаводить свое хозяйство, но ее успокаивают тем, что, что бы Левониха ни говорила, все-таки они перед ней ничем не виноваты, а она одна в грехе, она будет и в ответе.

1904

СОТСКИЙ

I

Вечерело. В обширном грязном здании Юрьевского волостного правления было тихо и пустынно. Старшина с писарем уехали по волости по сбору продовольственного капитала, а помощник, воспользовавшись их отсутствием, пошел в трактир выпить бутылку пива и повздыхать на глазах у дочери трактирщика, Марфуши, румяной девушки в розовом платье, с большими "буферами" и тощенькой косой, которую она собирала в пучок на макушке. В присутственной комнате правления разливался полумрак, отчего все предметы, находившиеся в ней, получали неясное, несвойственное им очертание.

Правленский сторож Матвей Груздев, старый бобыль, с совершенно лысою головою, которую он при резкой температуре повязывал, как баба, платком, неподвижно сидел на большой скамье в углу у входа, как бы боясь помешать собиравшейся сгуститься темноте, и, закрывши глаза, думал. Он думал о том, что если бы у него были живы его сыновья, из которых один был убит на войне в турецкую кампанию, а другой умер от чахотки в Москве, то, вероятно, у него теперь росли бы внуки и правнуки. Они жили бы все вместе, в большой двенадцатиаршинной избе с печкою посредине, и он лежал бы на этой печке, а кто-нибудь из невесток ставил бы самовар... К чаю принесли бы закусить соленых рыжиков, и когда бы собрали на стол, то какая-нибудь из правнучек подбежала бы к нему и стала звать его за стол...