– - Видели, да може не то. Со мной раз такой случай произошел, что я его, кажись, во всю жизнь не забуду.

– - Что ж это за случай? Расскажи, -- снова утирая усы и уставляясь на буфетчика твердым взглядом, сказал Фома Фомич.

– - Отчего не рассказать? Можно.

Буфетчик быстро допил налитую ему чашку, поправился на месте и начал:

– - Было это уж довольно порядочно, я совсем молоденьким был, на сторону-то только в первый раз пошел. Пошел я сначала по трактирной части. Такая уж мода в нашей стороне. Все по трактирам да по гостиницам. Кто -- в Москву, кто -- в Питер, кто -- дальше подается: в Харьков, Киев, Одест. По ярманкам ездят. Навязали меня мои родители одним землякам. И завезли они меня под Киев. Определили на ярманку, А сами -- кто дальше поехал, кто на пароходе служить нанялся. Оставили меня во всем городе одного. Отслужил я ярманку, -- в сад в буфет поступил. После сада -- в гостиницу. Город-то на реке стоит, ну, пока река идет, и в нем кое-какие делишки делаются. А как река стала, все замирает. Гостиницы в нем только летом и торгуют. А зимой себя не оправдывают. Красненькая расходу, красненькая приходу, а то и меньше. Город чужой, народ -- то же: то еврей, то хохол, то поляк. Настоящих русских совсем мало. Чуждо все это мне. Народ смешной, порядки во всем не наши, -- не приспособлюсь я никак. И к трактирской-то жизни не приспособлюсь. В трактире, сами знаете, жить тоже нужно со сметкой, а то будешь ломать только за одно жалованье, а жалованье какое -- не даром ихнего брата шестеркой-то зовут, весь век ему цена шесть целковых: двугривенный в день -- куда хошь его и день. Бывалые служащие никто на жалованье не надеется, а все больше на доходы. А доходы как приходят? Хозяина али нашего брата обманул, или бутылку вина стащил, или пьяного гостя обсчитал, а на это мало того, что привычку, а нужно особую совесть иметь. А у меня и привычки не было, и совесть не дозволяла. И вышло так, что другие за ярманку-то по полсотни заработали, а я сапоги истоптал, брюченки истрепал, а получил всего семь целковых. Починил сапоги, исправился в одежде, поступил в сад, а в саду и того меньше заработок. Подходит осень, а у меня -- ни полушубка, ни пальтишка, ни денег. Ежели домой ехать, то нужно что-нибудь завезть, а мне не на что. До железной дороги ехать 200 верст, -- замерзнешь как таракан. Стал я добиваться хоть куда-нибудь бы поступить, от зимней стужи укрыться. И вышло мне место в гостиницу. Гостиница была немудрая, но все-таки служащих держала, хлебом кормила. Как поступил я, она торговала еще хорошо. Простонародье толкалось: то хлеб привезут продавать, то скотину приведут. А тут некрутов принимать стали: хоть грязный гость, а денежный. Берет вино, закуску, -- хозяину все доход. Ну, а как некрутов сдали, выгнали, стала тишь да гладь, ходим мы по залам, делать совсем нечего. Слышим мы, хозяин хочет с первого числа убавку нашего брата сделать. Затревожились мы! Кого разочтет? Кого оставит? Хорошего, думаем, не прогонит, а из тех, кто похуже. Из самых худых был я да еще один малый, со мной в зале служил, Илюшкой звали. Был он тамошний, безродный и бездомовый какой-то, по гостиницам жил с малолетства. Из себя был небольшой, рыхлый, ходил с присядкой, глядел больше вниз, а плут был порядочный. Нет в лесу столько поверток, сколько у него было уверток: гостя проведет, хозяина обставит и все сухим из воды выйдет. Хозяин к нему строг был и держал потому, что гости к нему привыкли. А я был новичок еще, у меня не было ни сноровки, ни бойкости. Кого, думаем, оставит? Кого разочтет? Мне уходить никак нельзя. В другие гостиницы не примут, а больше мне и деваться некуда. Илюшке тоже не хотелось. Сойдемся, бывало, в зале. Ну, как, говорим, быть? Я говорю: "Не знаю". И он говорит: не знаю. "На наш, говорит, город и рассчитывать нечего, надо будет куда-нибудь подаваться".
– - "Куда же, говорю, подаваться?" -- "А в Харьков, говорит. Там всегда место найдешь".
– - "Легко, говорю, сказать, а как до него добраться? Пешком, говорю, и трудно, и жутко, и дороги не найдешь".
– - "А ежели вдвоем?" -- "С кем же, говорю, вдвоем-то?" -- "Пойдем со мной".
– - " А ты пойдешь?" -- "Пойду, говорит. Если разочтут, здесь тоже околачиваться будет не сладко, всю зиму прощелкаешь, а там по крайней мере все что-нибудь да заработаешь". Думаю: "Что ж? это дело, пожалуй, подходящее". Ну, а ему сразу пока ничего не сказал. На другой день он опять ко мне. "Ну, как?
– - говорит: пойдем в Харьков?" -- "Отчего ж, говорю, не пойти?" "Пойдем, говорит, правда, будет хорошо. Там, говорит, коли не в гостиницу, так еще куда пристроимся. Какой, говорит, там город! Жизнь, говорит, там хорошая". Расписал все, размазал как нельзя лучше. А у самого и глазки горят, и на щеках румянец. Стали мы сговариваться, когда выходить. Илюшка все это обдумал как нельзя лучше: тогда-то, мол, мы выйдем, тогда-то придем. Хозяину решились не говорить об этом до последнего часу. И захватило нас это так, что нам и дело на ум нейдет; мне стала не мила там всякая работа.

Дня за три того, как мы хотели рассчитаться от хозяина, вечером народу в гостинице никого не было, да ждать никого было нельзя. Темь такая стояла, шел дождь. Илюшка мне и говорит:

– - Пойдем, говорит, на последках погуляем.

– - Куда?

– - В чужую гостиницу.

– - Хорошо ль?

– - Первый сорт, робеть нам теперь нечего, все равно нам здесь с ним не детей крестить.

– - Я бы пошел, говорю, да у меня денег нет.

– - У меня, говорит, есть рубль, а там опосля времени авось сочтемся.

Сейчас салфетки к чорту, оделись, надели картузы и марш с заднего крыльца. Приходим в одну гостиницу. Илюшка полбутылки. Подали. Я водки до тех пор не пил. Он начинает меня уламывать выпить. Я выпил. Выпил и он. Заиграло у нас в голове! Сидим как настоящие гости: куражимся. Служащие глядят на нас, посмеиваются, мы огрызаемся с ними. Илюшка еще стакан. Выпил я и сделался сразу пьяный. Хоть песни петь, хоть плясать, хоть кверху ногами ходить! Стала во мне храбрость, как у генерала на войне. Илюшка глядел, глядел на меня и говорит:

– - Ты Катюшку прачку знаешь?

Катюшка была мещанка тамошняя, круглая сирота. Осталась у ней после отца хатка, она в ней и жила, белье стирала. Девка она была не очень чтобы казистая. Бывало, как придет к нам за бельем, ребята над ней смеются, заигрывают, а она и рта не откроет.

– - Я, говорю, знаю Катюшку.

– - Пойдем, говорит, к ней.

– - А она примет? говорю.

– - Со мной примет, я ей приятель. А тебе чтоб не было скучно, и еще раскрасавицу какую-нибудь найдем.

Вино во мне расходилось. Не долго думавши, я говорю:

– - Идем.

Взяли мы с собой полбутылки, белых хлебов, колбасы и пошли. Жила Катюшка в пригородной слободке; разыскали мы ее хатку, постучались. Она еще не ложилась. Сейчас выскочила она и спрашивает: кто там? Илюшка сказался, она впустила. Дома она в одном платье да простоволосая-то поприглядней казалась. Хатка у ней маленькая, беленькая, тепло в ней таково, на столе лежит чье-то белье, чинила она его должно быть. Сейчас она рубашки эти со стола долой да в корзинку. Илюшка на стол полбутылки, хлеб с закуской. Хошь, говорит, кутить? Катюшка улыбается. "Отчего, говорит, не погулять, не все работать, работа навсегда при нас, а приятную компанию не всегда найдешь*. Уселись мы вокруг стола, опять выпили. Катюшка сразу раскраснелась, глаза разгорелись. Откуда ее приглядность взялась? Стала она такой хорошей, какой ее никогда не видал. Илюшка отозвал ее в сторону и что-то пошептал ей. Потом он схватил картуз. "Ну, говорит, посидите тут, я на минутку выйду". Заперла за ним Катюшка, ворочается это ко мне.

– - Куда, спрашиваю, он вышел?

– - Не знаю.

– - А скоро притти обещался?..

– - Може и совсем не придет…

– - Как не придет, а я куда ж денусь?

– - Ночуешь у меня…

От этих слов меня индо покоробило всего. Пришло мне в голову, что Илюшка нарочно оставил меня у Катюшки, а я с шальной-то головой хоть и радоваться этому. Помолчал я немного, пока не улеглось все во мне, и говорю:

– - Ночевать-то, говорю, ништо, коли Илюшка не осердится.

– - На что ж, говорит, ему сердиться?

– - Мало ль, говорю, на што…

А сам подвинулся к ней и облапить ее норовлю; она от меня в сторону.

– - Что ж ты?.. говорю.

– - А ты что?

– - Я, говорю, хотел обнять тебя.

– - А я этого не желаю.

– - Отчего?

– - Оттого, что не полагается.

– - Как, говорю, не полагается. Вино пила, закуску ела -- понимай свое дело.

Она поглядела на меня и говорит:

– - Какое дело?

– - Ну, вот, говорю, нешь не знаешь?

Вздохнула она и говорит:

– - Знаю, говорит, и вижу я, что не следовало бы тебя ночевать оставлять.

– - Почему?

– - Потому…

– - Ну, так, говорю, я уйду.

– - И уходи.

– - А ты не лицемеришь?

– - Чего мне лицемерить?

– - Да ты, говорю, с Илюшкой-то путаешься?

– - Ну, что ж такое? Я, говорит, его люблю; с ним я путаюсь, а с другим не хочу, пусть он в сто раз лучше. Неужто, говорит, потому, что я бедная, со всяким валандаться должна? И без меня, говорит, немало из нашей сестры потаскушек, а я такой быть не хочу.