А она и говорить со мной не стала. Я ее просить, а она руками махает. "Уходи, -- говорит, -- ради Бога и вперед не ходи. Не знай ты меня. Я тебе не знакома. Я ей то и это, а она и слушать меня не хочет".

Только и твердит одно: уходи да уходи. А оказалось что же? Илюшка-то после расчета на ее шею сел. Прямо к ней пошел, избил ее, как муж жену не бьет, да и сел к ней на шею и жил целые ползимы, пока другого места не получил.

– - Вот так постояла за себя!
– - воскликнул Котов и злобно засмеялся.

– - Что же она за дура?
– - строго сказал Фома Фомич.
– - Зачем она его принимала?

– - Вот подите! Если бы сама не могла отбояриться, мне бы как-нибудь дала знать: я бы его так выставил, что он бы, где ее хата стоит, позабыл. А у ней и на то храбрости не хватило, не то, чтобы что!

– - Ну, да ведь не все же из их сестры таки, -- сказал Котов, несколько успокоившись от своего смеха.

– - А какие ж?.. Все на один лад. Кто над ней с палкой стал, тот и капрал, -- убежденно проговорил буфетчик.
– - Наш брат хоть и страдает, так он больше из-за самого себя, а их люди заставляют страдать…

– - Ну, и они у людей в долгу не остаются, а платят за это не мытьем, так катаньем, -- тряхнув головой, проговорил Фома Фомич.

– - Ах ты, Господи! Еще бы нам ничем за это не платить, тогда у нас, може, от ихней сестры и духу-то не осталось…

– - Верно, -- сказал Котов, -- а без бабьего духа плохо жить. Тогда никакой радости на свете не будет. А то трудишься, работаешь, горя сколько перенесешь, а как обдаст тебя маленько этим душком, то и полегчает.

Котов снова засмеялся, но другим смехом, и глаза его сделались как щелки, и голос задребезжал. Смех его поддержал и Фома Фомич. Буфетчик поглядел сначала на одного, потом на другого, сдвинул брови, взял в руки налитую ему новую чашку и медленно, отхлебывая из нее, задумчиво опустил голову.