Шрифт:
– - Мне двадцать девятый.
Влас и Иринья в одно время взглянули в лицо работницы: их удивило то, что Сидоре двадцать девятый год: по виду ей было с чем-нибудь за двадцать. Иринья сравнила ее с собой и невольно вздохнула: она позавидовала ее здоровью и свежести.
– - Сколько ж ты годов замужем?
– - спросила она.
– - Пятый год.
– - Муж-то, стало быть, моложе тебя?
– - На четыре года моложе.
– - Он ничего, что ты вот старше-то?
– - А что ж ему?
– - Ты еще не рожала?
– - Ни разу.
Иринья вздохнула опять.
– - А мы-то с первых годов начали, вот от того-то скоро и состарились.
– - Ну, ты, старуха!
– - пошутил Влас и опять перевел глаза на работницу.
Он следил, как она принимается за чай, кусает сахар. Хотя она и сразу налила себе чашку, но пила его без видимого удовольствия. "А может, она есть хочет", -- мелькнуло вдруг в голове Власа, и он проговорил:
– - Ты бы закусить чего дала!
– - Я не знаю чего.
– - Хоть свининки солененькой.
– - Пожалуй, принесу.
Работница не выказала особого удовольствия и при еде. Она всех вперед накрыла чашку и полезла из-за стола.
– - Что ж ты, пей!..
– - Не хочется…
И она, взявши в руки полотенце, сейчас же стала перемывать посуду; спросила, когда у них выносят поросятам, чем поят телят, когда будут запахивать. Ей это объяснили. Убравши посуду, Сидора оправила платок на голове и проговорила:
– - Ну, теперь что делать?
– - Пойдем дрова рубить.
– - Ну, так пойдем, -- сказала Сидора и стала одеваться.
II
День обещал быть ясным. Солнце поднималось на безоблачное небо и распаривало влажную землю. От земли поднимались испарения и стояли в низких местах легким туманом. На высоких местах воздух дрожал, и в глубине его заливались жаворонки; сверкали, чирикая, недавно прилетевшие ласточки; кишели вызванные теплом толкушечки; гудели пчелы, пытаясь взять первую взятку с покрытых золотистым пухом вербочных барашков и на распустившихся шишечках срубленной ольхи, лежавшей в куче дров, -- на ветлах. Дышалось так легко, и теплота ласкала со всех сторон. Никогда с таким удовольствием не делалось дело. Влас, сверкая топором, рубил дрова проворно и ловко. Сидора не отставала от него. Она сбросила шаль и кофту и, легко взмахивая топором, ловко перерубала толстые сучья. Влас работал сначала молчком. Он не любил бабьих разговоров и удивлялся, как это они всегда находили материал для бесед; ему гораздо приятнее было что-нибудь думать про себя. На этот раз ему пришлось изменить своему обыкновению и завести разговор. Ему неловко было на первых порах быть букой перед Сидорой: он боялся, чтобы она не сочла его очень нелюдимым, и он спросил ее:
– - А в вашей деревне дрова-то вольные?
– - Нет, горевые…
– - Почему ж, лесов нет?
– - Были и леса, да вывелись, одни пни торчат.
– - Сами мужики вывели?
– - Известно сами, а то кто ж?
– - Небось у вас в деревне стройка хорошая?
– - У кого как, -- у кого хорошая, а у кого развалилась.
– - Лес-то небось на стройку шел?
– - На стройку, да не самим. На белом свете так ведется, что сапожник без сапог, портной без одежины, а у кого леса много, тот без стройки.
– - Неш нехозяйственный народ, а то стройку-то все бы можно завесть.
– - А где он, ваш брат, хозяйственный-то? Може, из десяти один, а то все ни богу свечка, ни шуту кочерга.
– - Ну, ты уж очень… Мало ль и хозяйственных мужиков; кем же и деревня-то стоит, как не мужиками.
– - Стоит, да как; если бы по-настоящему, неш бы так надо стоять? Наш вон лес-то, говорят, большие тыщи стоил, а мужики так свели его, что все сквозь руки прошло, -- и лесу нет, и нужды не поправили.
– - Може, они пьянствовали, -- так это конешно.
– - И пьянствовали немного, -- ни один леший не опился, а продавали его по корешочку, да так весь и продали. А по-настоящему-то его продать бы сразу, и конец делу, охватил деньги и командуй ими, а они этого не могли.
– - Неужели у вас и с рассудком людей нет?
– - Есть два-три человека, да что ж они могут; тех-то ведь сила, ну они и повернули.
Власу захотелось пошутить, и он проговорил:
– - Ну, бабы на сходку бы вышли, може, они бы вразумили?
– - Послушаете вы баб: у вас криво, да прямо, а бабья прямота кривой кажется, -- дело известно.
– - Ну, и у баб тоже прямоты много: визгу много, а толку мало.
– - Это вам так думается.
– - Не думается, а в самом деле; допусти бабу к какому-нибудь делу, она налокочет, налокочет -- в мешок не покладешь, а до дела не доберется.
– - А ваш брат этим не грешен? Выйдут на сходку: и дело-то плевое, а наорут, нашумят, переругаются друг с другом, шут их побери! И в доме также: другой считает себя распорядителем, а какой он распорядитель: наработают ему, а он поедет куда да пропьет; а неш баба проживет дом? Слышал ли ты когда, что вот такая-то баба весь дом свела, а мужики сплошь да рядом.