Шрифт:
– - У Малютиных твой Васька, на огороде, поросенка палят, -- крикнула Прасковье баба, трепавшая лен у двора напротив их избы.
Прасковья молча направилась на огород Малютиных.
Увидавши парнишку в толпе ребятишек, сгрудившейся около палящейся свиньи, баба, не доходя несколько шагов, остановилась и крикнула:
– - Васька! ты куда, шутенок, ушел-то? Не сидится тебе дома-то, расхвати тебя поперек-то!
Васька, услышав необычайно сердитый голос матери, вышел из толпы и, повернувшись к ней, уставился на нее во все глаза.
– - Домой иди, я тебя по ножке разорву, мерзавца!
Баба даже топнула ногой; мальчишка не двигался.
– - Ты что же, будешь слушаться-то или нет?
– - крикнула она и двинулась было к мальчишке.
Васька заметил, что ему добра ждать нечего от матери, вдруг повернулся и во всю прыть побежал взад огорода за овины.
– - Куда, куда тебя нечистый-то понес?
– - заблажила Прасковья и со всех ног бросилась было за ним.
Васька улепетывал, как только могли ноги двигаться. Он уж поровнялся с овинами. Прасковья остановилась.
– - Ну, пес с тобой, беги, дальше дома никуда не убежишь!
И она повернулась на месте и пошла обратно ко двору. Когда она проходила мимо кучки, хлопотавшей около свиньи, ребятишки уставились на нее во все глаза, а одна баба сказала:
– - Что ж ты его загнала-то, забежит еще куда.
– - Пес с ним, пущай бежит!
– - пробурчала Прасковья и, не останавливаясь, прошла дальше.
Прасковья стаскала мешки с новью в избу, отвела к соседям лошадь, выпрягла, убрала ее и вернулась домой. Дома она некоторые мешки выпорожнила, другие поставила так в горенке и хотела было уже раздеваться, как вспомнила о Ваське; она остановилась посреди избы и проговорила: "А ведь Васька-то не идет домой, постреленок! Где же это он там пропадает?" И она вышла из избы и направилась опять на огород Малютиных. Но на огороде уже никого не было. На том месте, где палили свинью, только лежали с обгорелыми боками чураки, чернела куча пепла после сожженной костры. Пепел этот виднелся и дальше на огороде, его разносило ветром. Кругом было серо и скучно и холодно; душу Прасковьи защемила тоска, и она, не останавливаясь, шла по огороду и кричала:
– - Васька, Васька, Васька-а!
Но никто не откликался ей. Она пошла дальше, дошла до овинов и все кричала. Поровнявшись с линией овинов, она остановилась, оглянулась на все стороны, как бы соображая, куда ей итти, и опять кликнула Ваську.
Опять никто не откликнулся. Она осмотрела один овин, поглядела сзади его -- там никого не было; она опять кликнула и пошла было к другому овину. Проходя мимо кучи дров, лежавшей за первым овином, Прасковье послышалось, как в середине кучи что-то хрустнуло; она заглянула туда и сейчас же закричала:
– - Ах ты, пес! Ах ты, сокрушитель мой! Чего ты только забрался-то сюда, окаянный?
– - и она протянула руку, хотела выдернуть мальчишку из кучи, но в это время ее взгляд остановился на личике мальчишки, и сердце ее внезапно охватила жалость.
Мальчик сидел в дровах весь скорчившись, но это не оберегло его от холода. Он весь посинел, зубы его стучали, на глазах стояли слезы, и он сейчас еще всхлипывал.
– - Присуха моя безотвязная!
– - уже со слезами в голосе закричала Прасковья.
– - Чего ты здесь торчишь-то только? Ведь замерз совсем, мучитель ты мой!
Она взяла Ваську на руки; тельце его все подергивалось. Она расстегнула свой перешивок, обернула его одной полой и пошла с ним домой.
– - Чего ты тут сидел-то, ведь окоченел совсем, постылый мой! Что ж ты домой-то не шел?
Васька только всхлипывал.
– - Ведь все как лед, и ножонки и брюшонко. Разве можно в такой холод раздевшись ходить, -- простудишься в одну минуту, скрутит и помрешь. Ах ты, безопасный этакий!
Она уж говорила это без всякого сердца. Гнев ее прошел, в голосе ее слышалось что-то новое, сердечное. Она внесла мальчика в избу, посадила его на приступку и стала раздеваться. Мальчик еще чаще заколотил зубами и вдруг громко заплакал.
– - Ну, чего ты, чего, дурак этакий?
– - Меня на печку, -- пролепетал Васька и заревел совсем.
– - Ну, иди, иди!
– - проговорила Прасковья, сбросила с него кофту, стащила сапоги, пощупала ножонки.
– - Это что!.. ноги-то как у гуся, полезай скорей!
И она помогла ему взобраться на печку, постелила там ему худенькую дерюжонку, накрыла его валявшимся там тряпьем и прилегла сама с ним, положивши на него одну руку.
– - И зачем ты только убежал, куда не следует?
– - говорила она ему.
– - Куда такой холод бегать! Это у кого хорошая обувка-одежка, да и то только стерпи; ишь ведь какая знобь: в избе-то и то сугреву нет.
Но Васька ничего не отвечал. Он лежал, весь скорчившись, и только изредка глубоко и прерывисто взрыдывал.
– - Захвораешь и будешь вот так валяться, разве хорошо?
– - продолжала причитать Прасковья.
– - Эх ты, глупый, право, глупый!
Васька продолжал молчать. Дрожь его мало-по-малу стала униматься, он видимо начинал отогреваться; вскоре его охватила глубокая дремота, и он заснул.
Прасковья слезла с печки и села к столу. Она перевязала платок на голове, вздохнула и вспомнила, что она еще сегодня ничего не ела. Она встала с лавки, достала с бруса хлеба и положила его на стол. Потом подошла к печке, вытащила оттуда сковородку с нечищенным картофелем и принялась обедать.