Из двора мы вышли через большие ворота. Выйдя наружу, я невольно оглянулся, чтобы осмотреть здание. Над воротами была довольно большая каменная доска с семью звездами. Больше я не увидел ничего, чего бы не заметил, выглянув утром в окно. По песчаной дорожке в зеленом газоне мы обошли дом и вышли позади него в сад. Тут я увидел как раз то, что предполагал: здание, которое вполне можно было назвать замком, состоит лишь из четырех крыльев, образующих равносторонний четырехугольник. Здания служб стояли довольно далеко в долине.

Сад начинался цветником, фруктовыми деревьями и огородом, но видно было, что вдали он кончался чем-то похожим на лиственный лес. Все содержалось в чистоте и порядке. Сад и здесь был населен пернатыми жильцами, и были в нем такие же приспособления, как в Асперхофе. Деревья поэтому благоденствовали и дышали здоровьем. Роз тоже хватало, только они не росли такими особыми группами, как у моего гостеприимца. Теплицы сада были вытянуты в длину и выглядели гораздо больше и ухоженнее, чем в Асперхофе. У входа в них нас вежливо и почтительно встретил садовник, человек молодой и, как показалось, сведущий. Он показывал мне свои сокровища более подробно, чем то было, по-моему, совместимо с оглядкой на моих провожатых, для которых здесь не было ничего нового. Имелось здесь много растений из дальних стран — и в теплом доме, и в холодном. Особенно радовался садовник своей коллекции ананасов, занимавших в одной из теплиц отдельное место.

За теплицей, невдалеке, стояла группа лип, почти таких же красивых и высоких, как в асперхофском саду. Песок в их тени был подметен так же чисто, и в довершение сходства по нему так же доверчиво, как по песку дома роз, прыгали зяблики, овсянки, черногорлые чеканы и прочие птицы. Под липами, естественно, стояли скамейки. Липа — это дерево уюта. Где найдешь липу в немецких землях — и в других дело, конечно, обстоит так же, — под которой не стояла бы скамья, липу, на которой не висела бы картина или возле которой не находилась бы часовня. К этому призывает красота ее форм, кров ее тени и дружное гудение жизни в ее ветвях. Мы вошли в тень лип.

— Это, пожалуй, самое лучшее место в Штерненхофе, — сказала Матильда, — и каждый, кто заходит в сад, должен немного посидеть здесь, поэтому сделайте это и вы.

С этими словами она указала на скамьи, почти дугой стоявшие вокруг стволов лип перед стеной зеленого кустарника. Мы сели. Над нами, как всегда среди этих деревьев, слышался ровный гуд, перед нашими глазами по чистому песку молча прыгали птицы, и, когда они вспархивали на деревья, нам легонько ударял в уши шелест их крыльев.

Через некоторое время я заметил, что нет-нет да слышится какой-то еще шорох, словно ветерок то подует, то снова затихнет. Я сказал об этом.

— Вы не ошиблись, — ответила Матильда, — сейчас мы увидим причину.

Мы поднялись и по узкой песчаной дорожке пошли через кусты, что росли почти сразу за липами. Когда мы прошли шагов сорок или пятьдесят, чаща открылась, и мы оказались на лужайке, замкнутой сзади густой зеленью. Зелень состояла из плюща, покрывавшего сложенную из больших камней стену, у обоих концов которой высились исполинские дубы. В середине стены было большое, наподобие ниши или апсиды углубление, ограниченное вверху аркой. Внутри этого углубления, тоже обвитого плющом, возлежала фигура из белоснежного мрамора — я никогда не видел мрамора такой сверкающей, почти прозрачной белизны, особенно поразительной среди зелени. Фигура изображала девушку, но сильно превышала натуральную величину, что, однако, на фоне покрытой плющом стены и в соседстве с высокими дубами не бросалось в глаза. Одной рукой девушка подпирала голову, другой обвивала сосуд, откуда в находящийся перед нею бассейн лилась вода. Из бассейна вода вытекала в выложенный в песке каменный желоб, а оттуда убегала в прятавшийся в кустах ручеек.

Мы постояли, посмотрели на эту фигуру и поговорили о ней. С помощью алавастровой чашки, стоявшей в углублении плюща, мы с Ойстахом попили также свежей воды, лившейся из сосуда.

Затем мы зашли за стену и по каменной лестнице поднялись на холмик, где тоже стояли скамейки в тени кустов. Но вид на дом кусты не загораживали. Здесь мы опять сели меж дубов, и словно в зеленой свилеватой раме, показался дом. С высокой, крутой крышей старинной черепицы, с широкими и высокими дымовыми трубами, он походил на крепость, правда, не рыцарских времен, а тех лет, когда еще носили латы, но на латы уже падали букли парика. Да и во всей постройке была какая-то значительность. С обеих сторон замка видны были окрестности, а за ними — приятная синева гор. Темные контуры лип, под которыми мы сидели, были левее и вида не портили.

— Совершенно напрасно покрасили в серо-белый цвет стены этого замка в недавнем прошлом, — сказал мой гостеприимец, — наверное, хотели сделать его приветливее, в конце прошлого века такую цель часто преследовали. Если бы эти большие камни, из которых сложены главные стены, не стали красить, их естественный серый цвет прекрасно сочетался бы с ржаво-коричневым цветом крыши и зеленью деревьев. А теперь замок похож на старую женщину, которая оделась в белое. Будь замок моей собственностью, я попробовал бы снять краску водой, щетками и, наконец, сухим способом, тонким резцом. Если отводить на это ежегодно небольшую сумму, с каждым годом будет приближаться избавление от такого неприятного зрелища.

— Мы можем ведь попробовать снять краску внизу, у самой земли и после этой работы составить примерную смету расходов, — сказала Матильда. — Признаться, меня тоже не радует вид этой краски, тем более что вся наружная сторона стен состоит из плотно пригнанных друг к другу камней, а значит, при постройке дома никакого другого цвета, кроме цвета камней, не предполагалось. Теперь замок внутри двора выглядит гораздо естественнее, и хотя он не напоминает о каком-то расцвете искусства, там внутри нет такого разнобоя, как снаружи.