Он убрал ногу с педали диктофона.

— Зовите меня Джим, — повторил он.

— Мне кажется, или мать Эмили прямо-таки одолевала вас звонками?

— Ну, иногда связаться не получалось, и ей приходилось пробовать еще. Но в общем-то вы правы. — Он снял очки и потер глаза. — Звонила она действительно часто.

— Для чего?

— Ну, в основном, конечно, она была просто вне себя от горя. Хотела убедиться, что девочка не страдала перед смертью.

— И что вы ей сказали?

— Сказал, что с таким огнестрельным ранением это представляется вероятным. Ну, то есть, она должна была быть без сознания, когда все… происходило.

Он на секунду замолчал. Мы оба знали, что на самом деле Эмили страдала, что она испытывала животный ужас. В какой-то момент она поняла, что умрет.

— И все? — спросила я. — Она звонила столько раз для того, чтобы узнать, чувствовала ли что-нибудь ее дочь?

— Ну, не только. Она задавала и другие вопросы, сообщала какие-то сведения — ничего особенно полезного, конечно. — Он грустно улыбнулся. — Думаю, ей нужно было с кем-нибудь поговорить. Она хороший человек, и она потеряла всех, кого любила. Не могу передать словами, как мне ее жаль и как горячо я молюсь о том, чтобы полиция поймала изверга, который сотворил такое. Это чудовище, Голт, о котором писали в газетах, — пока он ходит по земле, мы все в опасности.

— Опасность угрожает нам всегда, доктор Дженретт. Но я не меньше вашего хотела бы, чтобы нам удалось схватить его, будь то Голт или любой другой, кто способен на такое, — ответила я, открывая пухлый конверт с глянцевыми фотографиями восемь на десять дюймов.

Только одну из них я не видела прежде, и теперь, пока Дженретт продолжал монотонно диктовать, я напряженно всматривалась в нее. Я не понимала, что именно передо мной, поскольку никогда раньше не сталкивалась с чем-то аналогичным, и это приводило меня в волнение и в то же время пугало. На фотографии была левая ягодица Эмили, на которой виднелось неправильной формы коричневатое пятно, по размеру не больше бутылочной крышки.

— Исследование висцеральной плевры показано множественные точечные кровоизлияния вдоль междолевой борозды…

— Вы знаете, что это? — вновь прервала я его.

Я подошла к столу, и Дженретт отложил микрофон. Выкладывая перед доктором снимок и указывая на пятно на коже Эмили, я почувствовала запах «Олд спайс» и вспомнила, как им всегда злоупотреблял Тони, мой бывший муж.

— В отчете упоминаний нет, — добавила я.

— Даже не представляю, — ответил Дженретт. В его тоне не было ни малейшей попытки оправдаться, только усталость. — Я счел пятно каким-то посмертным артефактом.

— Мне неизвестны артефакты, которые бы выглядели подобным образом. Вы проводили биопсию?

— Нет.

— Отметину оставило что-то, на чем лежало тело. — Вернувшись на свое место, я села и оперлась о стол, наклонившись к Дженретту. — Это может быть важно.

— Да, если дело обстояло именно так, я понимаю, какое это может иметь значение, — ответил он. Видно было, что он все больше переживает из-за своей оплошности.

— Тело находится в земле сравнительно недолго, — негромко, но убедительно произнесла я.

Он встревоженно посмотрел на меня.

— Со временем его состояние будет только ухудшаться, — продолжала я. — Я считаю, что нам просто необходимо осмотреть его еще раз.

Не отрывая от меня немигающего взгляда, мой коллега облизнул пересохшие губы.

— Доктор Дженретт, — завершила я, — мы должны покончить со всем этим.

Дженретт перебросил несколько карточек в визитнице, протянул руку к телефону и набрал номер.

— Здравствуйте, это доктор Дженретт, — сказал он кому-то на другом конце провода. — Подскажите, на месте ли судья Бэгли?

Достопочтенный Хэл Бэгли согласился принять нас через полчаса. Я вела машину, следуя указаниям Дженретта, и когда мы припарковались на Колледж-стрит, у нас еще оставался солидный запас времени. Окружной суд располагался в потемневшем от времени кирпичном здании, которое наверняка до недавнего времени оставалось самым высоким в центральной части города. Под самой крышей, на тринадцатом этаже, находилась тюрьма. Забранные решетками окна смотрели в яркую синеву неба, и мне вспомнилась переполненная, расползшаяся на несколько акров тюрьма в Ричмонде, где, откуда ни посмотри, видны только витки колючей проволоки над глухими заборами. Судя по тому, насколько пугающе привычным становится насилие, скоро и таким городам, как Эшвилл, понадобится больше камер.

— Судья Бэгли не отличается терпением, — предупредил меня Дженретт на мраморных ступенях, ведущих в обветшалый дворец правосудия, — и могу сказать заранее, что ваше предложение ему не понравится.

Я знала, что и сам Дженретт не в восторге от предстоящей эксгумации — кому захочется, чтобы другой специалист копался в его работе. Мы оба понимали, что получается, будто он оказался не на высоте.

— Послушайте, — сказала я, направляясь вслед за ним по коридору третьего этажа, — мне тоже это не нравится. Эксгумации не доставляют мне удовольствия, и мне бы очень хотелось, чтобы у нас был другой выход.