— Какие нынче времена неприятные!

— Да, приятного маловато.

Что бы еще сказать? Сестрица в смятении поглядела ни отца, сердито взглянула на Курта, теребя складки кринолина. Заметно стало, что нарумяненные щеки сделались еще темнее. Можно бы и присесть — все же стало бы удобнее, но здесь ведь нет ничего подходящего, чтобы должным образом расположить кринолин. И в глазах братца видна явная безжалостная насмешка; Что за ужасный человек! Хоть бы сказал что-нибудь! Нечаянно у нее вырвалось то, что было предназначено для более позднего времени.

— Как вам нравится мой наряд?

— Наряд просто очаровательный.

— Разве? По моде, как в Германии?

— Точь-в-точь. Такие теперь носят при Веймарском дворе.

Шарлотта-Амалия сразу расцвела.

— Вы бывали на придворных балах?

— Приходилось. В Веймаре и затем проездом в Варшаве.

— В Варшаве? Там, должно быть, чудесно! Поляки такие замечательные кавалеры.

— Да, говорят.

Кузина потопталась и повертелась, словно ища спасения. Даже слезы набежали у нее на глаза. В конце концов отец пришел ей на помощь.

— Иди, дитя мое, вели подать обед.

Еще раз вскинув на Курта полные слез сердитые глаза, она вновь присела и вышла. Нет, она не шла, она плыла, семеня мелкими шажками, каблучки простучали по полу, голова, ни чуточки не шевельнувшись, скользнула в сумрак. Барон любовно посмотрел ей вслед и, неизвестно почему, вздохнул.

Курт снова уселся, но разговор уже не клеился. Касаясь того-сего, ни на чем долго не задерживаясь и не углубляясь, барон вновь и вновь погружался в свои мысли, а Курт с возрастающим нетерпением ожидал решающего вопроса. Постепенно его начало злить равнодушие этого закоснелого старца.

Обеденный зал оказался таким же большим, как и первый, только пониже, с толстыми потолочными балками. Люстра из позолоченной бронзы покрыта зеленым налетом, в ней три неведомо когда зажигавшиеся свечи с большими застывшими отеками. Сумеречно, будто бы и не полдень, а уже довольно поздний вечер. Стекла в двух окнах, вероятно, еще со старых стекольных заводов курляндского герцога Якоба {14} . В свинцовые переплеты третьего еще по-старинному вставлены листы слюды. Курт не помнил, чтобы встречал такие еще где-нибудь.

Барон сидел в конце стола. Шарлотта-Амалия — напротив кузена. Ели суп с клецками, жареного поросенка и козулю, рыбу и кашу, запивали тем же кислым пивом, вкус которого еще был во рту после корчмы. Кузина, преодолев первоначальное смущение, поглядывала на него все чаще, в ее глазах начинало проскальзывать удовольствие: ведь так редко удается встретить здесь утонченного, образованного, одетого по моде молодого человека. И к тому же братец был отнюдь не дурен собой.

— Мы здесь живем в такой ужасной глуши. Во всем мире нельзя найти более кошмарного места, чем эта Лифляндия.

Она даже скривилась, произнося имя своей родины, будто бы откашливая застрявшую в горле рыбью кость. Затем тяжело вздохнула — над плоской грудью раздались хорошо выгнутые корсетные косточки.

Теперь Курт мог разглядеть ее получше. Лежащие на столе руки — худые, с острыми локтями, на них сыплется пудра с волос. Глубоко залегшая морщинка на лбу также засыпана белым. Даже белила и румяна не скрывают тетеревиную рябь веснушек на щеках. И даже вздох ее кажется набеленным и нарумяненным.

— Лифляндские леса так прекрасны, я нигде не видал подобных.

— Что вы говорите, Курт! А Шварцвальд! А каштановые аллеи и буковые леса Франции! А пальмы в Африке!.. Ах!

— Разве вы бывали там когда-нибудь?

— Я нигде не бывала, меня здесь словно в тюрьме держат. Даже прогуляться по парку не могу одна: в наших лесах и волки водятся, и рыси, и медведи.

Барон улыбнулся.

— И белки — не забудь о них. В наших лесах очень много белок.

Шарлотта-Амалия не поняла шутки;

— Да… Белки носятся поверху и так противно фырчат. В парке я всегда посылаю вперед Ильзу, чтобы вытоптала траву, — не скрывается ли там змея.

— Значит, вы здесь живете под вечной угрозой для жизни?

— Хуже, чем среди индейцев в Америке. Наши крестьяне — настоящие дикари. В позапрошлом году здесь же, в Кисумском овраге, ночью убили берггофского управляющего.

Курт не очень удивился — он ведь сам видел этот овраг.

— А убийц поймали?

Барон махнул рукой.

— Поймать-то поймали. Свои же мужики, не чужие. Управляющий был строг, лентяев и мерзавцев не жаловал. Двадцать человек держали в подвале замка. Не помогли ни колодки, ни розги — так и не признались. И в конце концов замковый суд оправдал всех восемнадцать. А потом еще назначили расследование о тех двух, что подохли в этом подземелье.