Тяжело дыша от возбуждения, Курт вплотную подошел к дяде.

— Тебе бы надо жить в Московии. Там бояре стоят перед царем на коленях и лбом об пол бьют. Из одной прихоти он велит рубить им головы. Да что там Московия, — дай только время подрасти Карлу Двенадцатому, и мы тоже здесь будем гулять с набитыми на лбу шишками. Доживешь, что твою согбенную спину еще больше пригнут. Да ты, верно, этого только и хочешь.

Старик устало и грустно улыбнулся.

— Что ты волнуешься понапрасну. Не хочу я ни шведов, ни поляков. А только какой толк восхищаться минувшим и ненавидеть настоящее? Ничего, ровным счетом ничего от этого не изменится.

— Ты думаешь — не изменится? Ну, а если мы сами это изменим? Понимаешь, дядя, мы сами! Своею отвагой, единодушием, былым героизмом наших рыцарей, бившихся за свои права, за исконные святые права, — слышишь, дядя!

Барон Геттлинг махнул рукой.

— Все это я уже слыхал.

— Слыхал? Ты? От кого?

— От Паткуля {18} .

Курт упал в кресло. Раскрыв рот, вытаращив глаза, — с минуту он не мог ничего вымолвить.

— Паткуль?! Он сам?! Так ты говорил с ним? Где ты с ним встретился?

— Здесь, в этой самой комнате. Мы беседовали так же вот, как сейчас с тобою.

— И что он тебе говорил?

— Об этом ты уже сам можешь догадаться.

— А ты можешь догадаться, почему я здесь?

— О да, это я очень хорошо знаю.

— Кто тебе сказал?

— Ты сам. Я это увидел сразу, когда только ты вошел. Такими вы все выглядите. У всех у вас что-то от него.

Курт не мог больше усидеть.

— Лица наши вы можете видеть, но того, что у нас в груди, вы не знаете и не можете знать. Угли там пылают, пламя там бушует! И это зажег он, великий Паткуль. И он был здесь? Разве он забыл, что шведские власти приговорили его к смерти?

— Ничего он не забыл. Этот человек не думает о себе — всех лифляндских дворян хочет поднять против шведов. Переоделся в платье рижского купца, и никому его не узнать.

— Вот это настоящий рыцарь — в разинутую пасть шведского льва сунет руку, если надо будет. Муций Сцевола! Леонид со спартанцами в Фермопильском ущелье!

Дядя передернул плечами.

— Они же и полегли там все.

— Да, конечно. Но восхваляющая их надпись из поколения в поколение передавала напоминание о долге перед отчизной. У кого в груди бьется сердце лифляндского рыцаря, те, вспоминая теперь об этом, поднимаются на битву.

— Тебя он тоже поднял?

— Да. Один раз — один-единственный раз я его слышал, но и того довольно. Он приезжал, он появлялся повсюду, где сыновья лифляндских дворян проводят время в кутежах и азартных играх, не соображая тупым умом своим, что в гнездах их отцов и дедов устраиваются чужеземные пришельцы, а сами они тем временем, пребывая в чужих краях, становятся бродягами и голью перекатной. Как у него сверкали глаза, когда он срамил нас, этот великий человек и патриот, этот лифляндский Вильгельм Телль! «Вы сидите среди заплесневевших книг, звезды вы изучаете, разводите диспуты о заблуждениях католической веры и истинности веры протестантской, а не видите, что ваша отчизна погибает. В угол все эти пожелтевшие писания! К черту эти винные стаканы — возьмите меч в десницу, станьте вновь рыцарями! Да осенит вас, придавая вам силы, героический дух Готарда Кеттлера, Вальтера фон Плеттенберга и других магистров славного Ордена!» Плетью-свинчаткой он нас отхлестал. И вот я здесь!

Курт умолк, наблюдая, не разогнется ли спина этого старца, не заискрятся ли огоньки под выцветшими ресницами. Но там отражался лишь слабый отблеск дымного пламени, облизывавшего сырые еловые дрова, а сам барон оставался неподвижным, точно вымокший под дождем пень. В голосе же послышалось нечто вроде скрытой иронии.

— Сколько же с тобой приехало?

Курт на миг помедлил.

— Пока что я один… Но позже прибудут остальные. Я это знаю! Весь край подымется.

— Ты говори о своих друзьях — о крае мне лучше знать. Паткуль сюда завернул, переправившись через Дюну на лодке. И на обратном пути переночевал в той самой комнате, где сегодня будешь ночевать ты. Его речей я достаточно наслушался.

— И что ты на них ответил?

Барон Геттлинг сказал уклончиво:

— Атрадзена редукция не касается. У меня все документы сохранились.

— Послушай, да ведь здесь речь идет не о твоем и моем имениях, а о тех, которые грозят отнять. О жизни и смерти всего лифляндского дворянства.

— Я сам потихоньку иду к смерти — вот уже восемь лет, со ступеньки на ступеньку вниз, и никто меня не спасет.

— Кто стар и немощен и не может больше держать меч, пусть, помогает деньгами и оружием.

— Денег у меня нет, одни долги. Долги без конца и без края. Половина этой библиотеки — в долг, часть книг здесь и от владельца Лауберна, которого согнали с его земли. Сто талеров каждый год посылаю в Митаву.

Курт не принял во внимание это возражение.

— Ну, отобрать десять-двадцать сильных дворовых, держать их наготове и выслать по первому требованию предводителя — это даже самый бедный дворянин сможет. Продать все, за что можно что-нибудь получить, сохранить одни только крыши и нашу землю. Имущество всегда можно вернуть, а отвоевать утерянную отчизну — это куда труднее и опаснее. Развалины и обгоревшие бревна — сколько раз уже отцы наши находили их на месте своих замков!