Курт отмахнулся.

— Люди добрые, да не за тем я пришел сюда, чтобы выведывать да выпытывать. Садитесь и кончайте свой обед.

Он отвернулся, но успел заметить, что они хотя и запихивают куски в рот, но исподтишка посматривают на барина. Откуда знать, может, затем и явился, чтобы высмотреть, какой толщины кусок каждый отрезает, сколько творога поддевает деревянной лопаточкой… «Коня надо бы напоить…» — прошептал один так, чтобы и барин слышал, и, собрав припасы, подался к телеге. И так один за другим. Немного спустя шесть телег живо затарахтели через канаву в ольшаник. Только обжигальщик топтался на месте.

Курт вздохнул.

— Почему эти люди так боятся меня? Я же им не желаю никакого зла.

— Барщина, барин. До вечера каждому надо четыре телеги наломать и привезти. Господин управляющий пришлет старосту либо сам придет сосчитать.

— Верно, управляющий очень строгий?

.— Нет, нет… такой… ну, управляющий как управляющий. Так ведь без строгости нельзя, а то будут попусту валандаться.

— Разве они и в самом деле такие ленивые? Дома же, верно, работу на себя делают проворно.

Обжигальщик топтался, поглядывая назад.

— Да ведь как кто. Оно и ни к чему. Ежели у кого больше уродит, так тому, гляди, и подати накинут. В имении ведь так или этак все ведомо.

— Ну тогда, конечно, стараться не к чему.

Вновь у Курта стало тяжело на душе. Он долго думал, глядя на носки башмаков.

— Но как же это выходит? Ведь в казенных имениях крестьянам лучше? Подати по ваккенбухам, а что сверх того уродит, то самим остается.

Обжигальщик помялся и сквозь закопченные ресницы бросил на него быстрый взгляд.

— Вроде бы и лучше, а вроде и нет. Люди пьянствовать и лениться начинают. Теперь уже больше не побесишься. А раньше так и меры не знали. Свадьба либо крестины — на целую неделю. Шведским властям пришлось установить — два дня и больше ни-ни. Никакого тебе господского платья, никакого роскошества. Мужикам строгость завсегда нужна. Чтобы не забывали свое званье.

Подумав, Курт осторожно продолжал:

— Да, шведы по-своему тоже строги… Раньше предлагали помещикам дать волю крестьянам. А что теперь? Из своих-то имений ведь не отпускают.

— Нельзя же отпускать. Коли все разбредутся, кто же тогда землицу обрабатывать будет? Чем господа жить станут?

— Правильно, друг: и господа, да и они сами. Не работать, так хлеб никогда не вырастет. Шведские господа те же господа. На праздник отводят два дня, пиво варить запрещают, охотиться и рыбу ловить запрещают, барщина по ваккенбухам, но все же барщина,

— Да-а… Как же без барщины. Кто же эту работу станет делать?

Курт снова задумался: как узнать, что на самом деле в голове этого покрытого копотью человека?

— Но разве там все-таки не легче? Допустим, что строгость для крестьян нужна, что без порки нельзя обойтись. Но ведь арендаторы казенных имений не вольны запрягать людей в плуг и каток. Наказания определены законом, и их не дозволено преступать.

Теперь и обжигальщик задумался. Ясно видно, что соображает: ловушку готовят, поймать его хотят. Когда заговорил вновь, каждое слово будто ощупывал.

— Запрет, он запрет и есть. Но господа больше пишут, а кнутобой-то кучер.

— Кучер в Атрадзене, верно, свирепый?

Расспрашиваемому все стало ясно. Голый череп его побелел, на нем выступила испарина, воспаленные полуослепшие глаза совсем спрятались за почерневшими ресницами.

— Нет, этого не скажешь. Что господин барон прикажет, то он и делает.

— В последнее время, мне казалось, больше приказывала молодая баронесса?

— Да. Сам господин барон был хворый.

— А ты знаешь, что господин барон только что умер?

— Да, слыхали об этом. Хороший господин был.

— А не слыхали, как теперь будет дальше? Кто будет вместо барона Геттлинга?

— Господин барон Этлинь был хорошим барином, потому как в других местах есть еще хуже. Кто-нибудь да будет. Именье без хозяина не останется. Этого никогда не было и не будет.

— Ну, а если придут шведы и возьмут Атрадзен в казну? Разве в вашей волости не ждут этого? Разве под казной все же не лучше, чем под бароном или его дочерью?

— Кто свою барщину исполняет, тому нигде худо не будет.

Курт поднялся и возбужденно принялся прохаживаться по вытоптанной траве. Проклятый народец! — разве Эйнгорн не был все же прав? Ну, что ты выпытаешь у этакого задымленного мужика? Ведь говорит он одно, а думает совсем другое! Курт остановился и впился в него взглядом — обжигальщик вновь отодвинулся назад. Словно черную личину надел. Лучше бы того, белобрысого, который масло ест, расспросить, а не этого, вон до чего у печи опаленного, задубевшего…