— Как нету? А тот в этакой накидке и с заячьими ногами? Больше недели тут шатается. Только что из Неметчины, Этлиням родня и чертовке женишок.

— Видно, тот самый… Я тоже его видел — на него похоже…

Курт отпрянул от куста, будто бы его хватили по лбу. Наткнулся: на другой куст и испугал двух парней, которые как раз возле него шептались. Сдвинуться головами и продолжать разговор они осмелились, только когда промелькнувшая мимо них фигура исчезла в тени башни.

— Нечистый дух, чего это он тут шатается!

— А ты видел — будто нетопырь унесся… И прямо на башню! Глянь, не лезет ли по краю пролома?

— Чего ты городишь!.. Там только тень одна. Я в призраков не больно-то верю.

— Так с чего же он к башне? Там даже и дверей-то нет. И так тихо, что и щебенка не скрипнула. Может, ты слыхал?

— Это потому, что ветерок да кусты шелестят. Скорей уж какой-нибудь дознатчик из имения, шастает вокруг да подслушивает, что люди говорят. Чтобы кучеру работы хватало. Ильзу уже насмерть заели, кого-то другого надо.

Убрались подальше в кусты и зашептались тише:

— Скоро им некого будет грызть. Ян-то сбежал.

— Сбежал? Зачем? Куда?

— Тише ты! Позапрошлой ночью. Мне давеча садовник шепнул. Только ты — ни словечка! Вчера спозаранку искали. Кучер углядел, что тот, как шальной, бродит, есть не ест и слова не вымолвит. Связать хотели и в подвал — за блажного выдать.

— За блажного! Сами боятся, как бы топором по башке не получить.

— Вот оно, какие дела! Все обыскали — нету. Как в воду. Подумай только: опять в пруду шарили. Кинется тебе Ян в пруд!

— Выходит, в лес?

— И вовсе не в лес, а в Ригу. К шведским господам, к губернатору.

— Блажной! В тюрьму еще упрячут.

— Никуда его не упрячут! Душегубством заниматься теперь не дозволено, теперь суды есть. Их самих в тюрьму упрячут.

— Господи! Вот бы хорошо-то было! Да не верится только — ворон ворону глаз не выклюет.

— Когда едока два, а миска одна, так и выклюет иной раз. Коли господа затевают потасовку, мужики хоть чуток передохнуть могут.

— Вот хорошо-то, ох как хорошо-то было бы!..

Поодаль, среди поминальщиков, заорал староста. Шептавшиеся осторожно скрылись за старой стеной.

Все еще не придя в себя от неожиданного удара, Курт неуверенно побрел по узенькой горбатой тропке между башней и краем пруда. Месяц только еще подымался над вершинами деревьев, бросая блики на круглые бока башни, освещая выбоины. Ноги как-то не хотели становиться туда, куда смотрели глаза, спотыкались о камни и съезжали со скользких бугорков, сглаженных ногами прохожих. В ушах все время звучали только что слышанные злые слова.

На мраморной скамье полукруглой террасы кто-то сидел, подавшись вперед. «Кузина!» — промелькнуло у Курта. Хотел уже повернуть назад и все же помедлил. Только что ему пришлось бежать от мужиков, а теперь еще и от своих… Ведь так и рассудок потерять можно в этой злосчастной Лифляндии!

Сидящий на скамье сухо кашлянул. И Курт узнал его: это был больной Ян Крашевский из Дзервенгофа. Сидел он, сложив руки на перилах, навалившись на них грудью; не поворачивая головы, все же увидел приближавшегося и даже узнал его.

— Ну, что ж вы, идите присаживайтесь. Здесь хорошо.

Это никак не походило на человеческий голос, скорее уж на сипение дырявых мехов. После каждых двух слов он задыхался и продолжал, только глубоко передохнув.

— Хорошо-то здесь, может быть, и хорошо, но для вас нездорово. Вы можете застудиться.

Курт сел рядом, но сразу же встал и перешел на другую сторону: изо рта больного несло тошнотным запахом.

— Я лучше сяду с подветренной стороны, так вам будет лучше. А то можете застудиться.

Крашевский просипел, — можно было подумать, что он засмеялся.

— Нет, застудиться я не могу.

— Как? Разве вы так тепло одеты?

— Вовсе нет — вы сами видите. Не могу застудиться потому, что уже застудился. Я давно застуженный, уже привык.

Теперь месяц светил ему прямо в лицо — преждевременно увядшее, желто-серое лицо подростка. А ведь Крашевскому было полных тридцать два года. Нос слишком длинный, от него и от выдающихся скул падали синеватые тени. Глаза в темных глазницах пылали, как угли.