Лиственские охотно заявили бы, что у них есть свой господин и что им нечего бояться какого-то писаришки. Но они никак не могли на это осмелиться и все подталкивали один другого. Тут заявился ключник:

— Это я так велел. У них лошаденки слабосильные.

— Лосатенки слапосильные… Сами пусть тассят, коли нет лосатей!

Увидев, что он все же уступает, и лиственцы осмелели. Правда, заговорили они отвернувшись, так, чтобы слышали одни возчики.

— Разорался, чучело этакое! Барон выискался! Ему-то что за печаль!

— Схватить бы за ходули да об эту березу!

Но тут всех заставил обернуться шум у подвала; В проломе свода виднелся Мартынь Атауга, запыленный так, что блестели одни глаза. Он занят был своей работой: вырывал вделанные в стены анкеры и скобы. Видно, чем-то не угодил рижскому мастеру; тот, склонившись, орал, размахивая над его головой палкой. Но ударить все же не решался: Мартынь стоял, не спуская с него глаз, стиснув рукоятку тяжелого молота, раскрыв рот, точно собираясь заорать в ответ.

Но внезапно там появился сам эстонец — плечистый, высокий, на полголовы выше самого Эки, с красиво расчесанной бородой, со сверкающими белками беспокойных глаз. Хлопнул рижского мастера по плечу.

— Оставьте вы его. Он из той породы, что задевать опасно.

Мастер приутих и начал что-то объяснять. Холгрен со смехом отмахнулся, только белые зубы сверкнули.

— Оставьте вы его, он свое дело лучше вас знает.

Проходя мимо, потрепал Гача Лукста за светлые вихры.

— Ты, парень, вели матери пройтись по ним овечьими ножницами. Приедет молодой барон, подумает, что мы здесь совсем одичали.

Кивком головы ответил на поклон возчиков. Ни одному худого слова не сказал — так же, как вчера и позавчера. Увидев управляющего в подобном настроении, писарь нахохлился и притих. Разгрузив возы и подвесив лошадям торбы с половой, возчики неожиданно узрели еще большее чудо. Обычно такой свирепый, староста с приятной ухмылочкой пригласил всех в каретник. Там на двух дощатых столах были расставлены миски с гречневой кашей — посредине ямка наполнена коричневым салом, вокруг венчиком свиные шкварки. В конце стола два ведра с суслом.

Возчики нерешительно и удивленно усаживались: доброта невиданная — к добру или к худу? Староста шнырял вокруг, усаживая их, будто хозяин свадебных гостей.

— Ешьте вдосталь, чтоб ничего не осталось. Барин не хочет, чтоб потом говорили; на толоке-де были, а уехали не евши…

«Толочане…» Возчики, переглядываясь, улыбались. Подождав, пока Плетюган уберется, Грантсгал шепнул то, что слышал от ключника. Спустя минуту оба стола уже знали: эстонец боится молодого барона. Откуда знать, чему они там в Германии выучиваются. Времена смутные, и среди помещиков объявляются друзья-приятели шведам. Жаловаться люди станут, а тогда и самому может быть худо, грехов за ним и так уже предостаточно… Ну, теперь эта доброта понятна! Волк виляет хвостом, будто никогда овец не драл. Ну да пусть — все равно гречневая каша с салом и свиными шкварками не каждый день выпадает. Только ложки стучали о края мисок.

Даже четыре рижских каменщика, усевшись вместе в конце стола, угощались так же усердно, как и высмеянные ими лапотники. Только Мартынь Атауга не дотронулся до угощения. Раскрыв туесок с тушеной капустой, обычной снедью отправляющихся в извоз, он резал собственноручно выкованным ножом краюшку колючего мякинного хлеба и ел, не подымая глаз. Возчики посмотрели на него, переглянулись между собой, но ничего не сказали. Кто же знает, что у него на сердце против эстонца и его каши? Кроме того, молодой кузнец и впрямь был из той породы, какую задевать опасно.

Эка что-то собирался ему сказать, когда Мартынь вышел напиться к колодцу, но прикусил язык. Хотя и был выше и толще Мартыня, но, хорошо зная хватку кузнеца, остерегался.

Начали прикладываться к ведрам с суслом. Толочане из Лиственного, попробовав, сплюнули. Один вытер усы и сплюнул второй раз.

— Это из того чана, что у нашего пивовара на прошлой неделе прокис.

Второй просто разозлился.

— У нас и коровы такое не пьют!

Сосновцам же, редко видевшим подобное добро, и эта кислятина показалась вкусной. Погода стоит жаркая, разве человек может напиться из нагревшихся колдобин? Когда опять направили лошадей к дороге, лица у всех были довольные. Как бы там ни было с сенокосом, но хорошо наесться да напиться — это тоже чего-нибудь стоит. Эка даже прыгнул стоймя в телегу и, крутя вожжами над головой, пронесся мимо вереницы телег.

Холгрен день-деньской бродил вокруг работников. Забот было много. Кладку стен до приезда барона начать сумеют наверняка, больше же ни с чем поспеть не удастся. Гравия навезли, извести нагасили, кирпичей, покуда не приспеет вторая печь, хватит. Но с дорогой, как задумано, ничего не получилось. Топь оказалась куда страшней, чем выглядела. Местами настоящие бучила, носилки за носилками сваливали туда, к вечеру появлялась насыпь, довольно высокая и сухая, а к утру все погружалось как в колодец, и работники вновь топтались в тине и грязи. Потом, правда, начали настилать гать, верхний слой стал держаться лучше. Но время было уже упущено, видно, что по новой дороге Кришьянис молодого барона в имение привезти не сумеет.