И вдруг этим летом всех объединил невероятный героический труд. Побуждаемые примером лиственцев, сговорились, съехались как-то в воскресенье в послеобеденное время и починили — двадцать возов гравия свалили на то место, где топь и в самое жаркое время не просыхала. «Как доска дорога!» — хвалились покосники; показывая даугавцам свою работу. «Доска» эта была немножко диковинная: две глубоко изъезженные колеи, откуда колесу ни за что не выбраться; посредине еще более глубокая борозда, выбитая подковами, выступать из нее ни одному порядочному коню не пришло бы в голову. Дно каждой колеи укатано довольно гладко, промежутки между колеями заросли высокой травой. Рядом, в густой полевице, проезжающие вытоптали удобную тропинку. Замотав вожжи за край задней грядки телеги, возчики, беседуя, шагали по двое, по трое. У ключника ноги слабоваты, он уселся на передний воз, то и дело оглядываясь, не отстал ли кто-нибудь. Подгонять он не подгонял, спешить некуда — все равно после обеда второй раз съездят.

На сырых торфянистых лугах трава временами росла хорошо. В нынешнее засушливое лето выдалась не такая высокая, да зато сочная, мало таволги и других негодных лесных трав с твердыми стеблями и хрупкими листьями, которые, еще когда в стога начинают сметывать, крошатся и рассыпаются трухой. Весь мужичий конец еще не выкошен; полевица уже отцвела и поблекла, клонясь над смолянкой, лютиками, звонцом и бурым медовиком. Но вот пошли чищеные, ровные, скошенные господские луга и на них тридцать еще не осевших копен с дерном на стожарах.

Шагая рядом с возом, Грантсгал покачал головой.

— Доброе сено в этот год поставили для имения, отец ключник. Без единого дождя. Зеленое, яркое, что твой гарус.

Ключник повернулся, глянул на луга.

— А чего не поставить, коли время как на заказ. Можно было работать с прохладцей. А вон — что такое, вроде кто зубами грыз, по всему прокосу из-под валов щетина торчит?

— Это Лауков покос, так они и грызут каждый год. Тенис косу наладить не умеет, а девка — наточить как следует. Ходят оба, как гадюк бьют.

— Ах, Лауков — ну, тогда понятно… Управляющий на такие дела глазастый.

— А Лаукам что!.. Других эстонец по три раза обойдет, вырвет клок из копны, свернет жгутом: «Глянь ты, свиное рыло! Жижа течет, а ты уж хочешь в стога метать. Разметать и завтра прогрести еще раз!» А где там жижа, когда еще в валах шуршит. Что я, первый год стога ставлю? Чего же хорошего — пересушить? Ведь лист осыплется — мякина, а не сено. А Лауков, так тех кругом обходит. С эстонцем в друзьях-приятелях живут да посвистывают.

— Это что еще за эстонец такой? Ты, Грантсгал, порки, видно, на своем веку не пробовал.

Грантсгал опешил от этого выговора. Ключник ему хоть и дальняя, но все ж таки родня.

— Да ведь я что, отец ключник… Все его так зовут.

Ключник ничего на это не ответил, только еще раз взглянул на луг.

— На десять стогов в этом году меньше, чем в прошлом. Староста злится — эти десять, мол, на покосе оставили.

— Десять — на покосе!.. Да что он, мозги с кашей съел?! В такую сушь! С самой Троицы раза два только поморосило. А зато уж и сено — без лесных трав, без жесткого стебелья.

Ключник задумался.

— Так-то оно так… Да управляющий беспокоится. Барин едет домой, говорит, как знать, может, захочет пару верховых лошадей держать, а хватит ли у нас кормов? Ведь по весне только-только вытянули скотину. А этот год? Рожь еще ничего, а сколько там яровой соломы выйдет? С вас, голяков, тоже брать уже нечего.

— С нас!.. То же самое и будет, как в голодное время, когда солому с крыш скормили, а по весне борону все равно самим тащить пришлось. Пусть этот эст… пусть этот управляющий для себя держит только одну верховую, тогда хватит. Пусть не держит экономку да служанку, пусть не гоняет наших девок на свои работы, тогда хватит. Если бы у молодого барина были глаза на месте — гнал бы такого взашей. Сколько он людей обдирал, а куда все добро девалось? Вконец разорил нас, а что из этого барину пошло?!

— Не кричи так: Эка неподалеку — услышит, тогда нам обоим несдобровать. Верно, разве я сам не вижу — чистый дьявол! Весной коров за хвосты поднимать приходится, а зато сколько осенью ржи да овса в Ригу идет, сколько ячменя на лиственскую пивоварню! Барин, мол, в Неметчине все проедает, с девками проматывает, в карты проигрывает.

— А у самого-то всегда припасен бочонок с вином в погребе. Сколько пур ржи он пеклюет для себя? Куда идут пять фунтов чесаного льна, что он с позапрошлого года каждому двору накинул? Да разве барин об этом ведает? Ты там поближе, лучше всех видишь, тебе бы и рассказать про все.

Ключник испуганно отмахнулся.

— С ума ты спятил, Грантсгал! Да куда я, старик этакий? Самому бы шкуру сберечь. Думаешь, управитель останется тебе виноватым, не сумеет выкрутиться? Ты эту лису не знаешь. Я уже и теперь по ночам не сплю — будто жулик какой либо вор. Что осенью в клеть ссыпают — у меня до последней пуры на бирках зарублено. Приедет молодой барин и спросит, где они? Подай сюда, хочу поглядеть, сколько вы намолотили прошлый год, сколько в позапрошлый… А что я покажу, ежели управитель у меня бирки отбирает? Я-де их утерять еще могу, как тогда разбираться станут? Я-то их бы не утерял, у меня все было бы в целости. А вот как теперь будет, это мне невдомек. Осенью сгонит лошадей и говорит: нечего тебе здесь считать, мы с писарем сами запишем, ты в этих делах ничего не понимаешь… Я-то хорошо понимаю, и ваши дела тоже, да что я могу поделать, приказывать-то я не могу. И уж четвертый год велю своему Марчу нарезать вторые бирки, и эти для лучшей сохранности у себя держим. Что будет, то будет. Моей спине еще при старом бароне немало доставалось. Да вот за Марча боюсь, животом он слабый, мается… Приезжал бы барин скорей, по крайней мере мученью конец.