— Ты — ты меня слову господню учить будешь, чертова гнилушка! Так барин приказал.

— Потому что Лаукова его прежняя полюбовница, он и делает все, что она пожелает. Но господь этого не желает, не может господь этого желать! Не делайте этого, преподобный отец, ведь только вы и есть наша единственная надежда.

— Ты еще своего господа поносить будешь, ведьма! Вон!

Сильный тумак в плечо повернул Дарту кругом.

— Отец… преподобный отец… быть худу! Мартынь…

Второй тумак в спину вытолкнул ее в кухню. Третий — сквозь наружные двери на крыльцо. От него Дарта долетела до аллеи и даже несколько шагов пронеслась по ней. Страшно разгневанный священник, топая ногами, кричал вслед:

— В пекло тебе провалиться! И на глаза мне больше не кажись. Герда, спусти на эту ведьму собаку! Науськай!

Немного погодя Дарта и впрямь услыхала у конюшни визгливые вопли — словно девке кто кулаком под вздох поддавал: «Уззы! вз-зы! возьми! возьми ее!» Страшный рык за спиной заставил ее резко повернуться. Серая собака, оскалившись, прижав уши, вскидывая в воздух песок, с хриплым лаем неслась следом за нею. Кузнечиха не очень испугалась: такие ли страсти приходились ей на своем веку видеть! Поляки как-то к стене овина ставили на расстрел. В омуте в Глубоком озере раз тонула… Пронзительным, укрощающим взглядом глядела она на мчавшегося зверя, губы шевелились — католики ведь знают разные этакие слова…

Скачки чудовища мало-помалу замедлялись, видно, потому, что приходилось не гнаться за бегущим, а приближаться к стоящему. Да ведь и все-то мы смелы только тогда, когда надо гнаться за убегающими!.. В пяти шагах пес остановился, с разгону пропахал всеми четырьмя лапами еще немного, втянул в ноздри пыль, фыркнул, тряхнул ушами, — зубы ощерены, глаза красные, точь-в-точь как у эстонца.

— Песик ты мой, песик, ты же ведь хороший!

Ловко отковырнув кусочек хлеба, швырнула псу. Тот нагнул голову, понюхал — пахло соблазнительно. Поднял глаза, проверяя, нет ли здесь какого подвоха; Нет, ничего подозрительного не видать. Дубинки у этой нищенки нет, сама многообещающе копается в туеске, завернутом в угол передника. Лениво, словно нехотя, ухватил кусок зубами, но потом не выдержал, набежала слюна, челюсти сами собой лязгнули — сожрал, даже не разжевав. Голодные глаза вновь уставились на передник. Бока, глубоко запавшие, все ребра наперечет — голодом морит священник по скупости да чтобы злее был.

После третьего куска глаза у него стали совсем дружелюбными. Дарта нагнулась и погладила лохматый, усеянный блохами загривок. После четвертого куска пес завилял хвостом и пошел следом, глядя вверх умильными глазами и держась на расстоянии, словно послан с почетом проводить гостью. Герда у конюшни охрипла, напрасно вопя и науськивая. В конце аллеи Дарта встряхнула передником и сказала:

— Глянь, больше нету, все мы съели.

Пес еще понюхал траву, подобрал самые мелкие крошки, затем, усевшись, поглядел вслед, будто хотел сказать: приходи еще да поскорее — лучше бы даже завтра…

У развалин католической церкви Дарта обернулась и потрясла большим костлявым кулаком.

— Проклятые! Дева Мария еще воздаст вам за это.

Обратный путь был вдвое длиннее, вся прыть в ногах пропала. Еще до рощи пришлось разок присесть да потом до ельника — два. У имения застигли сумерки, перед двором Бриедисов почти полчаса пришлось отдыхать. У овина Бриедисов с чернеющей низкой застрехой маячило что-то серое, кузнечиха повернула туда. На колоде для затесывания кольев приткнулся Бриедис, съежившийся, в сумерках еще более тщедушный и невзрачный, чем днем. Он плакал. Всхлипывая, шепнул, точно боясь, чтобы не подслушали:

— Увели ее от меня…

Дарта словно предвидела это.

— Кто увел?

— Плетюган с работниками. Как три коршуна, налетели на мою голубку, посадили на подводу и увезли… Видишь, сижу и реву.

— Пореви, пореви, больше от тебя и проку нет. Ах, была бы Ильза в живых! Кипятком бы им глаза вышпарила! Ты-то хоть реветь можешь, а что теперь Мартыню делать? Разве не могла она уйти с ним — уж лучше в лесу с волками, чем с этим зверьем… Э, да чего там — что кончено, то кончено.

Ставень волокового оконца в овине с грохотом отскочил вбок, высунулась голова Анны.

— Да что это здесь за базар этакий — видно, всю ночь не дадут человеку уснуть! И нигде-то от этих кузнецов спасу нет, навязались на нашу голову, что хвороба. А ну, старый, живо ступай спать! Забыл, что староста тебе посулил?

Бриедис покорно встал, вытирая рукавом глаза. Дарта потащилась прочь — дом куда дальше сегодня, чем обычно, еле-еле добрела. Она приоткрыла дверцы хлева: ничего не видать, только слышно, как корова радостно засопела, учуяв вблизи кормилицу и доярку. Проверила, закрыта ли клеть, потом медленно поплелась в овин.

Марцис прикинулся спящим, а сам следил, что она станет делать. Она пошуршала было лучиной, но тут же отбросила ее. Присела на скамейку, долго разувалась, потом встала, тихонько улеглась у самой стены, стукнувшись коленями о бревно. Уткнувшись ртом в изголовье, тяжело вздохнула. Все зря — но ведь этого и надо было ждать. Только напрасно ноги обивала, идучи в этакую даль. Да ведь кто же виноват, коли у самой ума нет…

Марцис вернулся к своей думе. А она была долгая-долгая… хватит до рассвета.