Она так подступила к нему, что суровый командир даже растерялся. Заплесневелые грибы господину барону — ну нет, этакий грех он на себя брать не хотел.

— Да нет, не хочу, — сыроежки, поди, уж пробились после дождя… Ну ладно — грибы так грибы. Да ведь в топи грибов нету и смеркается уже. Неужто у тебя глаза еще такие зоркие?

— Возьми свои в руки да потягайся со мной. Курицу ищу — запропастилась куда-то с цыплятами. Или ты, может, хочешь, чтобы их сова ночью сцапала? Ладно, ладно, вот я ужо скажу Грете, увидим, как она тебя за это приголубит.

Берт даже струхнул.

— Ну, чего ты, сразу и лаяться! Нам кузнеца надо ловить!

— Так и лови своего кузнеца, а меня не задевай, когда я курицу ловлю, пугало этакое! Пошел ты от меня!

Командир ушел, почесывая в затылке. Да, нелегкая это штука — изловить кузнеца, угоди-ка, поди, каждому. Управляющий говорит одно, а Грета, может, и хватит поварешкой по лбу, на такое она не поскупится… За эту зелейницу тоже ручаться нельзя…

Лавиза шла по опушке кустарника, залезая под каждый кустик и выкликая: «Тип-тип-тип…» Внезапно ей показалось, что из лесу кто-то зовет. В глазах у нее уже начинало темнеть, разглядеть что-нибудь за редкими стволами елей и густо поросшими кочками она не могла. Но зато острее становился слух. Снова позвали — больше сомнений быть не могло. Голос звучал приглушенно, слышался только полушепот, но все же ей показалось, что она узнает его. Оглянулась. Рыжий Берт прислонился к краю погреба, видно, грызет ногти. Караулит, падаль этакая… Лавиза пошла назад. Проходя мимо погреба, ругнулась про себя:

— Поганая птица! Ну так пеняй на себя, если сова у тебя за ночь всех похватает…

В подвал она не полезла. Юркнула за угол стройки, по новой дороге до кустов, а по ним подалась вправо и зашлепала по болоту. Каждая кочка ей тут ведома, днем даже постолы не замочила бы.

Сидя за стволом ольхи, на пеньке, Мартынь Атауга видел, как исчезла Лавиза. Подождал немного, разогнулся и сказал вполголоса:

— Убралась старая. Видать, не слыхала.

В трех шагах за спиной, из-за другого ствола вынырнула голова Сусурова Клава.

— Слыхать-то она слыхала, это ясно. Только идти не посмела.

— И ты думаешь, этих охотников все еще не отпустили по домам?

— Коли уж днем не отпустили, так к ночи и подавно. Уж так ты эстонца напугал. Это Рыжий Берт там кричал, значит, не пришиб я его насмерть, дьявола.

— Рыжий Берт — это дерьмо, знать бы только, караулят они ее или нет и сколько там человек.

— Не узнаешь. Наверняка всю волость согнали. Лучше и не пробовать, только в петлю угодим,

Мартынь тяжело вздохнул.

— Бедная, как они ее мучают! Скотина я был, что оставил ее. Позавчера на лугу в самый раз было. Схватить бы ее, зажать рот и в лес.

— Говоришь, что дитя малое! Что это — ягненка украсть? Уж если сама не захочет, так и жить не станет, и не укараулишь.

— Теперь бы она хотела, да я не могу… Судьба проклятая!

Где-то справа захлюпала болотная грязь, это шлепала Лавиза, озираясь по сторонам. Они позвали ее и замахали руками. Старуха, кажется, не на шутку рассердилась.

— Затаились, как две рыси. Чего вы еще здесь ждете — шкуры не жаль?

— Стерегут ее?

— Полволости в имении — с вилами, с кольями да с веревками. В погребе полати полны, на сеновале, за хлевом в крапиве тьма-тьмущая, за скирдами соломы. Всю ночь будут караулить, а когда эти начнут носом клевать, выпустят тех, что в каретнике. У писаря пистоль и у Рыжего Берта, эстонец разгуливает с ружьем за плечами.

— Как зверя загнали в клетку. Бедная, как они ее там мучают!

— Из-за тебя — только потому, что вокруг шныряешь. Ты и есть тот зверь, которого они караулят. Даже преподобный был сегодня у нее.

— И этот еще! Проклятый! Пришибить бы его!

— Дурень ты. Весь свет не пришибешь. Говорят, сам молодой барин так приказал, и ничего тут не сделаешь.

— А я сделаю! Вырву у них и в лес унесу. Теперь нас двое, и она ждет.

— Ничего она не ждет — только завтрашний день и ждет, как несчастье, как смерть свою. В кладовке у эстонца она сидит. Грета там, как змей, сторожит, да я подобралась к окошечку. Выглянула она в оконце и говорит: «Видишь, матушка, хотят в имение заманить Мартыня. Найди ты его, матушка, скажи, чтоб не ходил, чтоб сегодня же ночью бежал в Ригу к Юрису. Я все равно никуда не пойду — ежели уж очень невмоготу будет, так я в лесу сосенку присмотрела…». Вот что сказала. Давеча я выискивала тебя в ельнике — кто же знает, где ты, дурной, таишься. А тут слушаю — зовут, а Рыжий Берт из-за погреба подглядывает. Я вокруг замка, по кустам, по топи. Хорошо еще, что этак, а то, кто знает, может, лежал бы ты уже в клети.

Мартынь тяжело вздохнул, точно простонал.

— Да, Клав, вдвоем мы здесь ничего не поделаем… Десяток человек мне надобно, таких, как мы… Мы бы их, как мякину!.. Камни одни остались бы от этого змеиного логова… А ей — рот зажать, на лошадь и в Ригу…

Лавиза разозлилась.

— Городи, городи! Совсем ума лишился. Решай, как знаешь, твоя шкура, твой и ответ. Мое дело сказать.

Она пошлепала назад. Чертыхаясь, побрела по топи, прокралась сквозь рябину и папоротник, на новой дороге постаралась хоть немного соскрести с постол грязь, прошмыгнула через двор и залезла под навес. За телегами барщинников в самом углу откатила бочку, подняла старый короб — курица сердито заквохтала, пригнулась еще ниже, подсунула под крылья две-три вылезшие головки цыплят. Уже вечер, совы летают, лучше ей остаться до утра в этой темнице.