— Двое-то у меня верняком — полтора часа ходу. Вот только те двое… Да ведь раз надо, так надо. К полудню будем там.

Он вскинул глаза поверх костра на девчонку и развел руками.

— Тьфу, нечистый, — про нее-то я и забыл! Возвращаться сюда не придется, я ее к сестре в Вайвары хотел отвести, в лесу одну не оставишь. Этакую даль через всю Лиственскую волость! Когда же я своих людей сыщу?

Мартынь ухватился за его плечо, словно железными клещами.

— Делай как знаешь, брат, а разыщи!

Друст долго сидел, сморщившись, точно от зубной боли.

— Ничего, братец, сам видишь, ничего у нас с тобой не выйдет. Много ли до рассвета осталось?

У Мартыня от растерянности мысль билась птицей в клетке.

— Да ведь, уж коли на то пошло, разве я твою девчонку не могу отвести в Вайвары? Все равно эту ночь не придумаю, куда деваться… Твоя сестра меня, кажется, знает.

Они обсудили это дело основательно и, наконец, так и порешили. Друст заторопился. Времени оставалось мало. Редкие звезды в вышине потускнели, небо стало белесоватым.

— Девчонка дорогу знает, ты только иди за ней. Сестра примет, мы уж договорились.

Девчонка, как белка, пролезла сквозь густые елочки, по пням перевела через трясину, через Липовый лог ухитрилась провести по тропинке, только им с отцом ведомой. Мартынь шел за ней следом, замечая, где трещали мелкие ветки и шелестела трава, примятая шустрой ногой.

Уже заметно рассвело, когда они вышли из лесу. И не у большого ясеня, а по другую сторону пролеска. Справа на пригорке вздымалась ветряная мельница, вскинув кверху два крыла. Нигде еще ни души не видать — воскресное утро, лиственским барщинникам два дня в неделю для своих работ дают. Только аист проснулся на верхушке высокой березы; вытягивая ноги и закинув голову, трещал клювом, поучая жену и пару птенцов, которые свешивали желтые клювы через край старого колеса. Девчонка просияла, глядя на них, указала рукой и принялась что-то рассказывать на своем языке, гортанно воркуя, точно лесной голубь. Мартынь сделал вид, что понимает.

— Да, малышка, чем плохо этакой птице. Сидит, как барон в своем имении, никто его не гонит и жену не отнимает. Холода подойдут — со всем семейством подастся в теплые края. Есть такие края, где лягушки по лугам скачут, когда у нас здесь сугроб вот по сих пор… Да, да, дочка, хорошо, когда есть крылья.

Девчонка снова что-то проворковала. Трава от дождя совсем сырая, но смуглые заскорузлые ноги с исцарапанными лодыжками даже и не чувствовали этой сырости. Рожь в этакую засуху совсем не желтела, колосья полегли, скрутившись в жгут, намокшие стебли плохо пахли. Уже зажинки, вон там стоят парами десять копен. За ними вздымаются пышные вершины господского парка, а дальше ровная полоса леса. Замелькали красные черепичные крыши. Начало рассветать, последние тучи тянулись к западу, на лужках в излуках зарослей курился легкий туман — день будет жаркий.

Над кустами и кучками лип постепенно вылезла белая колокольня с зеленой жестяной крышей и петухом на верхушке. Мартынь с девчонкой держались правее, между корчмой и мызой пастора. Русло ручья бесконечно петляло, дорога выходила много длиннее, чем напрямик через поле. Но холм был совсем открытый, там их увидели бы так же хорошо из имения, как и с сосновской стороны. Здесь же заросли ивы и черемухи непрерывно изгибались, образуя перелески, в которых стояли копенки сена с прижиминами на верхушках и дернинами, надетыми на стожары.

Дворы при пасторской мызе ничем особенно не отличались от жилищ сосновцев. Но поодаль, у некоторых овинов, прилепились жилые постройки с белыми, утолщенными у основания трубами над соломенными крышами. Одна из них как раз задымилась, медленно с достоинством попыхивая в небо белыми клубами дыма. В тени стены сверкнуло маленькое застекленное оконце, словно только что приоткрытый, еще затуманенный сном глаз… У лиственских только женщины вставали рано, мужчины воскресным утром могли спать до солнца.

Мартынь оглядел все это мельком, у него сейчас иная забота, иные мысли. У него и у Майи будет другая дорога. Пока Друст с товарищами станет отбиваться от свадебных гостей — поезжан, он ее пронесет через льняное поле пастора, где русло ручья описывает дугу в сторону Даугавы и вливается в чащобу у выгона. На болоте она, конечно, не будет сопротивляться, сама побежит. Он не станет тянуть за руку, только через топи легко перенесет — руки его уж не будут такими жесткими, он ведь кузнец и знает, как и железо сделать мягким… Пока те опомнятся и погонятся следом, они уже скроются в большом лесу, возьмут вправо, где никому не придет в голову их искать. Леса — они велики, до самых рижских болот и песчаных холмов, — скольких они уже так укрыли. Леса — они молчаливы, никого не выдают, в солнечные дни там тенисто, в дождь под старой елью лучше, чем под дырявой соломенной крышей…

От большой березовой рощи все же пришлось идти по открытому полю. Но дорога была пустынной, а тут уже можно разглядеть за тремя взгорками и крыши Вайваров, похожие на серые козлиные спины. Из Падегов проковыляли двое и исчезли за ивняком… Может, это Клав с Кришем, может, они еще до времени хотят незаметно убраться, покамест скотину не выгоняют, чтобы на условленном месте дожидаться полудня… Всю ночь Мартыня подхлестывала тревога, а сейчас сердце забилось еще сильнее, по жилам словно горящие муравьи засновали.