Словно ему самому принадлежал такой винный погреб. Друст чем больше пил, тем больше настраивался на драку.

— Каменщики с нами пойдут! Десять человек — всех на свадьбе в клочья раздерем, все имение вдребезги! Огня под застрехи, чтобы выжечь все змеиное гнездо!

Каменщики переглянулись и поспешили уверить, что пойдут с ними хоть в пекло. Но немного погодя перевязанному пришла нужда выйти. Затем товарищ его отправился посмотреть, куда тот запропастился. Когда Друст спохватился, в корчме не осталось ни одного каменщика.

— Черти, они же нас надули. Уговорились, что поставят и заплатят.

С ревом все выскочили вон, но рижан и след простыл. Разозлившись, с руганью пошли назад. Иоргис Гайгал заметил лиственского мужика, который как раз, захлебываясь, расписывал Кришу, как они кинули дохлую собаку в пасторский пруд.

— А этот босой с недоуздками чего здесь разоряется? Чего он нашу водку пьет? А ну, надевайте ему эти недоуздки на голову, и пошли топить в мочиле!

Томс ничего не сказал. Рот у него, как всегда, приоткрыт, словно собирается рассмеяться. Остановившись перед мужичонкой, поглядел немного, потом выхватил недоуздки и надел ему на шею. Одной рукой схватив за шиворот, другой за мотню, вскинул его, точно ребенка, пинком распахнул дверь и выбросил вон. Ткнувшись в коновязь, арендатор лиственского пастора, покачиваясь, исчез за углом стодолы.

Крашевский, пытаясь устоять на ногах посредине корчмы, размахивал кулаками и проповедовал, как заправский пастор:

— Бараны, говорю вам и стою на том! Над своим братом потешаться да за дверь его выкидывать, на это у вас духу хватает. А вот немецким подпевалам дали удрать. Господа бароны у каждого из вас поодиночке тянут жилы, а потом дозволяют подыхать стадом. Ну скажите, сколько в ваших волостях подохло еще недавно, в голодные годы? И сколько осталось в живых во время большой чумы сто лет назад? А вы ничего не делаете. Гнете хребет шесть дней и идете в воскресенье в корчму, чтобы корчмарка еще больше жирела, — поглядите, вот она, завтра лопнет. Деньги пропиваете, ум пропиваете, таким, как я, уподобляетесь. Что вы обо мне беспокоитесь — я ведь Ян-поляк, мне это можно. Имение пропил, чахотку пропью, и конец! У меня нет невесты, которую эстонец может взять, будто какую-то рукавицу, и отдать другому.

Друст попытался утихомирить его. Но Ян-поляк, загоревшись, уже не отступался. В его костлявой руке еще хватало силы, чтобы оттолкнуть приятеля.

— Бараны, говорю я вам, ими и останетесь! Раз господа уже гнали вас на войну с московитами, вы, понятно, шли. А когда, спрашивается, вернулись — те, кто вернулся?.. Сестру оставили в люльке, а застали взрослой. Петь об этом вы умеете, это да. А потом вам приходилось воевать с поляками, литовцами, эстонцами — каких только врагов не было у ваших господ? Раз вас окрестили в католичество, а потом решили, что католическая вера не годится, и перекрестили в лютеран. Разве кто спрашивал, чего вы сами хотите? А сами вы разве чего-нибудь хотели, что-нибудь могли?

Голос его прервался, он долго кашлял, затем попытался покрепче утвердиться на ногах. Вскинул кулак еще выше.

— Это были не вы, а отцы ваши, и угнетали их старые помещики. Но помните, что вам говорит Ян-поляк, нищий и пропойца, который один видит больше, чем вы все вместе. Новые будут не лучше старых. Теперь они вас будут на бунт против шведов подбивать, потому что такого смертельного врага у немцев никогда еще не было. На ваших друзей вас будут подымать. Против сильнейшего войска и искуснейших правителей в Европе. Как кострику, вас развеют и загонят в леса. Как волки, вы будете скрываться там и, как волки, один за другим погибнете.

Что-то треснуло. Кузнец вскочил, выхватил из-под одежды короткий, собственной выковки меч и всадил его в стол из неструганых досок.

— Его правда! Не хотим подыхать, как волки в лесу!

— Волки… я забыл, с кем я вас поравнял. Вы не хотите… чего ж вы хотите? Если б вы чего хотели, то добились бы. Что валдавцы под Ригой учинили? Барона убили, имение сожгли — и что им за это было? Теперь они под казной, на барщину в имение ходят четыре дня, два работают на себя. У них ваккенбухи, ренту им повысить не могут, подати тоже. У них есть школа, есть свой крестьянский суд, управляющий не смеет пороть за каждый пустяк и невест их, как рукавицы, дарить другому…

Мартынь только кивнул головой товарищам.

— Пошли!

А те, распаленные водкой и речью Яна-поляка, уже и сами собирались. Все семеро тотчас вывалились вон. Томс громыхал своей палицей, Кришев отвал звенел, когда он волочил его за собой по земле, пальцы Друста шарили под одеждой, где за пояс был заткнут топор, — словно драку нужно было затевать возле самой же корчмы.

Крашевский остался у стойки, привалившись к ней и еле справляясь с одышкой. Корчмарка простонала:

— Ах, господи, ах ты, господи! Страсть одна, а не люди! И вы с этакими заодно! Нет, надо сей же час бежать в имение.

Крашевский уже откашлялся и угрожающе потряс головой.

— А я тебе говорю, никуда ты не побежишь! Побереги свое сало, смотри, чтобы тебя не поджарили в твоей же корчме. Гляди, с ними шутки плохи.

И он потащился прочь. Глянул в сторону церкви, затем в сосновскую сторону — семерка была уже далеко, словно гналась за кем-то. Рот его скривился в хмельной уродливой усмешке.

— Много ты повидал на своем веку, Ян Крашевский, а вот как мужики господ бьют, этого еще не видывал. Не упускай случая!