Окаменевшие, будто заколдованные, Клав с Кришем не заметили, как, раздвинув кусты, к ним вылез Мартынь. Широко раскрытыми безжизненными глазами глядел он, как последние поезжане исчезли за пригорком. В лице ни кровинки, губы тряслись, весь он подался в ту сторону, куда те уехали. Клав, наконец, оглянулся и понурил голову.

— Уехали… Увезли ее… Проспали…

И еле успел схватить Мартыня за ногу.

— Ты что, совсем ума решился? Следом бежать думаешь, конных догонять? Один против целой волости? Они напились, в телеге дубины да колья — что мы против такой толпы — тьфу! Коли жить надоело, так кидайся в это мочевило.

Криш вцепился себе в волосы.

— Проклятый эстонец, это его выдумка! До службы обвенчать — да разве это где слыхано?

— В Риге, говорят, господа венчаются в церквах вечером при свечах, так что только одни гости и есть.

— Рига — она Рига. А здесь такого никогда не бывало. Обман это, а не венчанье, совсем вроде его и не было.

— Скажи это Майе: когда ей уже кольцо на палец надели и рядом с Тенисом в телеге увезли, значит, все. Хватай не хватай — никуда уж она не пойдет. Вот каковы мошенники — разве кто мог догадаться! Ну, теперь ясно, зачем этот пастор был вчера в Сосновом, — там они с эстонцем это и замыслили.

Мартынь не мог слова вымолвить. Все так же стоя позади своих друзей, он вдруг начал оседать, пока не повалился наземь. Так он пролежал, вцепившись зубами в траву, до тех пор, пока не кончилась служба и не послышался благовест. Тогда и он приподнялся, постаревший, сломленный, потрясенный.

— А Друста все еще нету. Мошенник, как и все.

Будто это могло что-нибудь изменить, если бы Друст явился в назначенное время, за полчаса до конца службы… Будто он сам не опоздал, обманутый и одураченный эстонцем…

Но тут как раз и Друст вынырнул из канавы. Вместо обещанных пяти товарищей с ним было только трое. Два брата Гайгалы, Анцис и Иоргис, в длинных сапогах, довольно прилично одетые, только лица цыганские и недобрый огонь в глазах. Третий — известный по всей округе лесовик и конокрад Томс, бородатый великан с выбитыми передними зубами, в лаптях, подпоясанный мочальной веревкой, закопченный и почерневший, точно угольщик. В руках он крутил узловатую вязовую палицу толщиной с добрую оглоблю — казалось, камни можно ею дробить.

Друст, чувствуя свою вину, выглядел просто несчастным.

— Не думай, брат, обо мне худо. Что я посулю, то всегда делаю. Но уж коль нельзя, так хоть убей. Томс, тот у меня надежный. А тут Пулька лежит с переломанными ребрами, а Кревиня вчера шведы забрали. И обоих Гайгалов в их халупе нет, притащились, только когда уж в церкви зазвонили. А что же мы с Томсом только вдвоем…

Иоргис Гайгал поддернул съехавшие голенища сапог выше колен.

— Чего ж ты приходишь по ночам, когда ни один путный человек дома не сидит, С вечера надо было известить, это было бы дело.

Гайгалы были родом откуда-то с приморской стороны, говор их здесь звучал непривычно. Томс, по своему обычаю, не сказал ни слова. Рот под свисшими усами, как всегда, приоткрыт, казалось, он вот-вот рассмеется. Клав постарался всех успокоить, коротко рассказав, что здесь произошло. Тут уж либо никто не виноват, либо все вместе. Эстонец с этим мошенником пастором их надули.

Криш вскочил. Он не сказал ни слова, но по одному виду его было ясно: ну чего тут болтаться до вечера? По домам пора…

Но Друст точно огнем вспыхнул.

— Так уйти мы не можем. Это уж как есть — стыд и срам. Коли довелось попасть к корчме, так уж выпьем все досуха, а потом разобьем все в мелкую щепу.

По правде сказать, Друсту там нечего бояться и нет нужды разбивать все в мелкую щепу. Среди лиственцев он почитай что свой человек, в прицерковной корчме не раз бывал. Гайгалы и Томс проживали в соседней волости, здесь их никто не знал. Криш получил свою порку, человек он теперь вольный, к нему никто не мог прицепиться. Клаву, когда этак разъярится да разбушуется, море по колено, ну а Мартыню теперь все равно, — так или этак он конченый человек. Друст, раз уже взялся быть коноводом, зашагал впереди, Криш самым последним, чуть откинувшись назад, чтобы одежда поменьше натирала исполосованный зад.

В большой комнате корчмы была только корчмарка и какая-то баба из Лиственного. Заплатив за принесенные яйца, корчмарка хотела еще поболтать — ведь что-нибудь всегда есть на душе, а сегодня-то и подавно.

— Многое видывали, а такой свадьбы, как сегодня, еще не бывало. Ни настоящего посаженого отца, ни матери, ни дружек, ни поезжан, ни жениховой родни, ни невестиной — все в одну кучу смешалось. Понаехали пьяные, кобенятся, бесятся. Двое только знай пистоли наставляют, у одного голова платком обмотана. Прямо как из лесу выскочили, чистые цыгане. Не знаю, как только пастор этаких венчает. Жених на ногах еле стоит.