— Ты можешь меняться по желанию?

— У тебя свой талант, — сказал Майки, — у меня — свой.

— А почему ты мне об этом не говорил?

— Я думал, ты ненавидишь монстров.

— Да ты никогда не был монстром, Майки! Ни тогда, ни теперь!

— Я то, чем хочу быть. Я могу стать всем, чем мнеугодно.

Алли покачала головой и улыбнулась.

— Тогда — я буду любить тебя, чем бы ты ни стал, потому что под всеми этими личинами ты всё тот же Майки МакГилл.

Майки сделал шаг назад. Неужели она пытается провести его, что бы он её отпустил?

— Но... но ты же любишь Милоса...

Алли рассмеялась.

— Так вот что ты себе вообразил! Потому ты и бросил меня?

— Я видел, как ты его поцеловала...

Алли ахнула про себя — так вот оно что! Он видел их поцелуй!

— Майки, — сказала она, — ты такой дурачок! — А затем посмотрела ему прямо в глаза. — Ты — единственный. Я люблю только тебя.

Майки почувствовал, что его уши сами собой увеличиваются в размерах — как будто чем лучше он будет слышать, тем легче ему будет понять, что происходит.

— Докажи! — потребовал он.

— Идёт! — согласилась Алли. — Ну-ка, сделай из себя такое страшилище, на которое и взглянуть было бы противно, такое, чтобы хуже уже ничего не могло быть. Но давай побыстрей, мне некогда!

Майки углубился в себя, чтобы отыскать самое ужасающее из того, что таилось в его душе: самое гадостное из своих чувств, самый кошмарный из своих страхов — и вытащил на поверхность такой чудовищный, отвратительный лик, что его холуи в омерзении отвернулись. Лик, при одном взгляде на который живой человек превратился бы в камень. Лик настолько богопротивный, что ни в одном языке не нашлось бы слов, чтобы его описать.

Однако Алли не только не отвернулась, она просунула руки между прутьями, притянула ужасную голову к себе и поцеловала.

Поцелуй был само совершенство. Конечно, ему не хватало пыла, страсти, зашедшегося дыхания — всего того, что вложила Алли в тот поцелуй, что подарила Милосу, — зато здесь было нечто большее. Огонь преходящ: вспыхнет — и нет его, но поцелуй Майки и Алли знаменовал неразрывную, возможно, даже вечную связь между ними. Под конец поцелуя Майки снова вернулся в своё обычное, миловидное обличье; и в момент, когда их губы разомкнулись, он понял то, что должен был понять уже очень-очень давно: ни Милос, ни любой другой послесвет, да вообще никто ни в одном из миров — никогда не сможет встать между ним и Алли, отныне и до того дня, когда они оба встретятся с Создателем.

— А теперь, пожалуйста, Майки... Будь добр, отпусти меня! Мне нужно пойти помочь Нику!

Внезапно Майки почувствовал себя таким нагим и беззащитным перед ней, что отступил на шаг и схлопнулся, снова одеваясь в панцирь; но тут же опомнился, поднатужился и заставил свою защитную броню рассосаться. Это оказалось сложнее, чем просто изменять свои черты, сложнее, чем отрастить руку, или щупальце, или глаз, но он справился и поклялся себе, что никогда больше не будет прятаться в панцирь.

Он повернулся к своим последователям, потрясённо таращившим на него глаза.

— Постой-ка... — сказал один из них. — Но ты же не МакГилл!

Майки хотел было превратиться во что-нибудь поуродливее — приструнить подчинённых, — но передумал. Да, он может стать чем угодно, но ведь роль монстра — не единственная, а он не прочь попробовать себя в каком-нибудь другом амплуа. Поэтому вместо грозных клыков он отрастил парочку длинных белых ушей.

— Нет, я Пасхальный Кролик! — рявкнул он. — А теперь выпустите Алли из клетки!

Холуи были настолько ошарашены и сбиты с толку, что со всех ног бросились выполнять приказ начальства.

В Грейсленде едва заметно, но настойчиво пахло арахисовым маслом и бананами.

— Отлично сочетается с шоколадом! — сказала Цин, когда они с Ником ступили внутрь особняка.

Едва успев прибыть на место, Ник понял, что в этом известном на весь мир туристском аттракционе происходит что-то необычное. Полы были мягкими и твёрдыми одновременно, и куда бы Ник ни взглянул, создавалось впечатление, что у него двоится в глазах. Он хотел списать это на своё ухудшившееся зрение, но всё же предположил, что дело не только в нём.

— Место-то какое странное... — сказала Цин. — Комната смеха, что ль?

Однако Ник подозревал, что здесь нет ничего забавного ни для кого, кроме туристов. Это междуворот, понял Ник. Он подумал, что самым разумным было бы убраться отсюда подобру-поздорову... но он же сказал Мэри, что встретится с нею здесь, а он своему слову хозяин.

С ними вместе пришла группа послесветов, но Ник велел им ждать снаружи, внутрь вошли только он и Цин. Перед ребятами проходили анфилады комнат — от элегантных до нелепых; в воздухе как будто слышались дальние отзвуки бесчисленных праздников и вечеринок. Само собой, живые слышали лишь доносящуюся изо всех углов «Люби меня нежно», но и они начали ощущать проникающий неизвестно откуда аромат шоколада.