— Твою мать! — он уже почти сорвался на крик.

Он со всей дури бьёт кулаком по столу.

Мне становится неудобно. Мы сидим в дорогом ресторане в центре Москвы, на Тверском бульваре. Публика здесь водится соответствующая ценам заведения — пафоснее и аристократичнее некуда. И тут — такой оазис простолюдия среди королевского величия. Окружающие возмущены, а мне стыдно. А Дмитрию Валентиновичу, кажется, всё равно.

Ему плохо.

Я вывела из себя психотерапевта.

Надеюсь, кто-нибудь поставит мне за это памятник.

Или даст награду. Например, «самому неизлечимому пациенту».

Или: «самому заразному шизофренику».

Или: «укротительнице психотерапевтов».

В общем, что-то в этом роде.

Додумайте сами.

С дальнего угла ресторана к нам уже потянулся официант. Такой красивый парень, лет под тридцать, высокий, темноволосый, в белой рубашке и чёрных брюках, отглаженных так, что, кажется, о стрелки можно порезаться. У него большие красивые глаза, волевой подбородок, широкие плечи. Мой типаж, как говорят. Я бы с ним переспала. Прямо сейчас. Если бы не мужик, который сидит напротив меня, кормит свой подбородок и шмотки лазаньей, орёт и стучит кулаком по столу. Официант подходит и спрашивает:

— Позвольте поинтересоваться, у вас всё в порядке?

Я говорю:

— Да-да, всё хорошо. Мы позовём, если понадобитесь.

А Дмитрий Валентинович говорит:

— Принесите счёт.

Как, уже?

Ненадолго же его хватило.

Я спрашиваю:

— А как же наш сеанс?

— На хер сеанс! Сеанс окончен. И этот сеанс был последним. Больше не звони и не приходи. Считай, что ты здорова. Потому что таких, как ты, лечить бесполезно.

Вот какой ответ я получила. От своего лечащего врача.

Он резко встаёт из-за стола. Скидывает полотенце, лежавшее у него на коленях, на стол. Прямо в тарелку с лазаньей, часть которой как раз сейчас у него на подбородке, на рубашке и в нагрудном кармане. Он достаёт из внутреннего кармана своего белого пиджака бумажник, вытаскивает и кладёт на стол несколько тысячерублёвых купюр. Разворачивается и собирается уйти.

Я — гениальный провокатор. Надо этим воспользоваться. Надо это ему показать.

Я говорю:

— А за вас, думаю, и браться не стоит. Безнадёга.

Вы когда-нибудь были на корриде? Там, где безбашенные парни дразнят бешеных быков?

Я не была.

Но как-то видела по телевизору.

Так вот, сейчас, кажется, я попала в шкуру матадора. Зря я это ему сказала.

Рожа психа-терапевта из нервно-возмущённо-недоумевающей вдруг превращается в свирепую. Он весь покраснел. Я бы даже сказала, побагровел. Я не шучу, он действительно очень похож сейчас на быка. Такого бешеного, готового порвать меня на куски. Только дай ему до меня добраться. До моего лица. До моего тела.

Да поможет мне официант.

Дмитрий Валентинович хватает со стола сахарницу. Сахарница полная, а значит, это дурной знак. Её острый конец и вес с полкило могут изрядно попортить мне лицо.

Да поможет мне официант.

Я словно в замедленной съёмке наблюдаю, как мой лечащий врач порывается испортить моё лицо. Я вижу, как он заносит руку. Вижу, как задирается плечо на его пиджаке. Вижу, как рот кривится в зверином оскале.

Охотник.

Зверь.

Животное.

Вот она, истинная человеческая сущность.

Да поможет мне официант.

Аминь.

И вдруг Дмитрий Валентинович поник. Руки опустились. Сахарница падает на пол, орошая его крупинками сахара. Маленькими частичками чего-то там.

Из его глаз начинают течь слёзы.

Он подходит ближе к столу.

Официант ничего не понимает.

Я — тоже.

Крылов садится за стол.

Я, понимая, что битва титанов сегодня не состоится, следую его примеру.

Доктор сквозь слёзы говорит:

— Вика, ты знаешь, кто я?

Раньше он никогда не обращался ко мне на ты.

Я говорю:

— Кто? Надеюсь, не серийный убийца собственных пациентов?

Я вижу, как у него дрожат руки. Я уже знаю, что это адреналин.

Может, он вор?

Вставьте здесь раскатистый смех.

Кажется, он не оценил мой юмор. Во всяком случае, лицо его — серьёзнее некуда. Ну, если не считать того, что всё оно в слезах и измазано лазаньей.

Дмитрий Валентинович говорит:

— Я твой отец.