Я точно знала, о чем нужно позаботиться прежде всего. В этом я поклялась себе сразу, как украла Клинок Инициации, но не думала, что мне так скоро выпадет возможность. Но куда идти?

Повернувшись к иллюминатору, я увидела мягкий розовый свет — последний час перед закатом, последний час свободы. Я знаю свое предназначение.

Я вышла на палубу первого класса. В форме горничной я оставалась невидимкой среди блестящей толпы знати. Ни один из них не узнал во мне элегантную девушку вчерашнего дня; те, кто бормотал в мою сторону восхищенные комплименты, теперь смотрели сквозь меня. Я передвигалась между ними, как тень в солнечном свете. Тяжесть кинжала в кармане придавала сил, я почти хотела, чтобы Михаил бросил мне вызов. Но он не появлялся. Полагаю, присосался к Лейтону как пиявка. Хотелось бы мне оказаться рядом с ними в Нью-Йорке, когда они откроют шкатулку и обнаружат, что кинжал пропал, — просто увидеть, как самодовольная ухмылка исчезнет с лица Михаила.

Потом я подумала о том, что последует дальше, — убийственная ярость. Вот пусть Лейтон с этим и разбирается.

Продвигаясь в сторону носа, где ярче всего светит солнце, я увидела у поручней высокий худощавый силуэт с растрепанными на ветру волосами. Алек! Черный как ночь костюм превращал его в своего рода тень. Он упивался солнечным светом, в полной мере проживая последний час в облике человека. Собственно, я так и предполагала.

Я медленно приблизилась. Возле нас никого не было, но, хотя я шла молча, а звук моих шагов наверняка заглушался ветром, Алек меня услышал. Может быть, меня услышал волк.

— Тесс, — произнес Алек, не оборачиваясь.

— Алек.

Я хотела прикоснуться к его плечу, к спине, но эти последние несколько дюймов, разделявшие нас, внезапно превратились в огромное расстояние, которое я не могла преодолеть.

— Ты спрашивала моего отца, не убийца ли я.

— Он сказал, что не знает этого.

Алек поник головой:

— Нет.

Детский смех заставил нас обоих оглянуться. Женщина в тонком кружевном белом платье вела к поручням трех своих маленьких дочерей, тоже в кружевах и лентах, как и их мать. Я спросила:

— Где мы можем поговорить?

— Иди за мной.

Алек повел меня на корму, в комнату с белыми, искусно декорированными стенами и толстыми коврами на полу; взглянув на полки, заставленные книгами в кожаных переплетах, я поняла, что это корабельная библиотека. Белые греческие колонны придавали комнате потусторонний вид. Элегантные, наполовину задернутые шторы превращали свет позднего дня в насыщенное золото. В этот час, когда начинались вечерние развлечения, в библиотеке не было никого, кроме нас. Мы с Алеком снова остались наедине.

— Габриэль была моим единственным верным другом в Париже, — начал Алек, — Иногда она казалась мне сестрой, которой у меня никогда не было. Необузданной, такой, что осмелилась пойти на сцену, завести дурную компанию, делать такие вещи, которые шокировали моего отца, и все-таки оставаться доброй в душе. — Уголки его губ тронула печальная улыбка, словно он думал о маленькой девочке с хвостиками, а не об искушенной актрисе. — Я привык думать, что если бы и мог рассказать правду о себе кому-нибудь, кроме отца, то только ей. Лучше бы я это сделал. Если бы я все честно рассказал Габриэль, она бы меня боялась. И смогла бы уберечься. Она осталась бы жива.

— Вот почему вы вернулись из Америки в такой спешке. Вы боялись, что вас свяжут с убийством Габриэль.

— Если бы меня отправили на гильотину, я бы сказал, что заслужил это. А иногда думаю, что проще было бы умереть, чем влачить такое существование дальше, зная, что, скорее всего, убил ее. Но скандал, горе — все это уничтожит отца, а он ни в чем не виноват. Я продолжаю находить новые способы погубить как его жизнь, так и свою. Поэтому все, что я мог, — это бежать из Парижа, отложив на время поиски информации, которую можно использовать против Братства. И все, что я могу теперь, — это убраться как можно дальше от человечества.

Я подалась вперед и заговорила, очень тщательно подбирая слова, — было важно задать ему вопрос единственно верным образом:

— А вы помните, как убивали ее?

Алек помотал головой:

— Волк затуманивает мое сознание. Потом я почти ничего никогда не помню.

— Братство могло…

— О Тесс, не думаешь же ты, что я не задавался этим вопросом? Да, это возможно. Но тогда почему они мне об этом не рассказали, чтобы продемонстрировать свою власть? Именно так они и должны были поступить — начать мною понукать. И точно так же вероятно, что это сделал я, и… я никогда не узнаю.

— Я знаю. Вы ее не убивали.

Алек недоверчиво уставился на меня и тяжело рухнул в ближайшее кресло, словно мое откровение лишило его последних сил. Я опустилась рядом с ним на колени и взяла его за руку:

— Это сделало Братство. Они поступили с ней так, как пытались поступить со мной, — использовали ее, чтобы заставить вас бояться и чувствовать свою вину. Поэтому и не сказали вам — чтобы заставить вас сомневаться в себе! Михаил думает, что если вы совершите убийство, то кинетесь к ним, желая остаться на свободе, и пройдете посвящение, чтобы больше никогда не оказаться в подобном положении. Поэтому они убили Габриэль и заставили вас думать, что это сделали вы. Когда это не сработало, они попытались повторить то же самое со мной и заставить вас убить меня на месте.