Доставка приговоренных в пряничный домик была только малой и самой бескровной частью работы товарища Блохина. Комендант АХУ НКВД возглавлял сверхсекретную спецгруппу, которая занималась расстрелами. Ежедневно, еженощно Василий Михайлович убивал и, как положено главному палачу Советского Союза, был лучшим из лучших, передовиком, стахановцем, мог в рекордно короткое время произвести рекордное количество трупов.

Доктор впервые видел коменданта так близко. Простое грубое лицо гладко выбрито, пегие волосы аккуратно зачесаны назад. Ничего особенного. Абсолютно нормальный, здоровый мужчина сорока двух лет, коренастый, широкоплечий, с кабаньей шеей, с тяжелыми толстопалыми руками. На левом запястье массивные золотые часы. Он получил их всего неделю назад, по личному распоряжению товарища Сталина, в награду за выдающиеся успехи в работе, и еще не привык к ним, поглядывал на циферблат, поправлял браслетку.

Как положено главному в этой компании, Блохин заговорил первым:

– Утро доброе, товарищ Штерн, присаживайтесь, угощайтесь. Кузьма, поставь-ка еще тарелку. И чаю, чаю давай.

– Благодарю, сыт, – доктор опустился на стул напротив Блохина.

– Товарищ Штерн, у нас тут накладочка вышла, требуется ваша помощь, – Блохин отправил в рот корку с желтком и озабоченно сдвинул светлые брови. – Надо провести экспертизу осужденного, определить, симулирует он или нет. Если не симулирует, надо его вылечить. Задача вам понятна?

– Не совсем.

– Ладно, поясню детали. Подследственный и осужденный оказались однофамильцами. Подследственного доставили сюда. Вместо того чтобы давать показания, он тут валяется как бревно. Забирать назад в таком состоянии без толку, а показания нужны позарез. Там целая разветвленная шпионская организация наметилась, гнида эта должна назвать сообщников, всех поименно, в срочном порядке. Приказ товарища Ежова.

Доктор догадывался, о ком шла речь. Человек этот лежал наверху, в лазарете. Майрановский испытывал на нем свою «таблетку правды» и чуть не убил. Звали его Володя Нестеров. Три дня доктор его выхаживал, узнал, что он технолог в конструкторском бюро при Наркомате авиации, что подписал признание в подготовке покушения на Сталина. Нестеров рассказал, что в камере с ним сидел однофамилец, полный его тезка, тоже Владимир Иванович Нестеров, но не авиатехнолог, а инженер-строитель.

Ошалевшие от крови и водки энкавэдэшники гнали план. При таком стремительном конвейерном потоке запросто могли перепутать однофамильцев. Странно, что заметили ошибку и пытаются ее исправить. Какая им разница, кого убивать? Зачем понадобилось вскрывать организацию именно в авиации, а не в строительстве? Неужели для них так важны профессии трупов?

Нестеров лежал скрючившись, уткнувшись лицом в подушку. Когда подошли к нему, не шевельнулся.

– Полная нечувствительность нервов и неподвижность мышц, – объяснил Майрановский, ткнув кулаком в спину больного. – Метод рефлексологии пробовали, не действует.

«Методом рефлексологии» Григорий Моисеевич называл пытки.

– Ты это брось, – строго сказал Блохин. – Доставить его надо в натуральном виде, чтобы был как огурчик. От твоей рефлексологии он копыта отбросит. Ты и так уж напортачил по самое не могу, смотри, Григорий, тут вредительством пахнет, а то и чем посерьезнее.

Майрановский выпучил глаза, открыл рот, дернул головой, заговорил быстро, возбужденно:

– Василий Михайлович, ну вы же меня знаете, я стараюсь, здоровья не щажу, ночами не сплю, всему виной моя обывательская успокоенность, преступное благодушие, мое интеллигентское донкихотство, желание работать на благо советской разведки.

Он зашмыгал носом, из глаз полились настоящие обильные слезы.

– Товарищ Штерн, осмотрите подследственного, – приказал Блохин.

Карл Рихардович сел на край койки, тронул плечо Нестерова, приподнял веко, заметил, что зрачок реагирует на свет, приложил пальцы к шейной артерии. Пульс был бешеный. Низко склонившись, шепнул на ухо:

– Лежи, не дергайся.

– Чего это вы там шепчете? – спросил Филимонов, стоявший ближе других.

– Не сбивайте, пульс считаю, – сердито ответил доктор и взглянул на Блохина: – Тяжелое токсическое поражение нервной системы, дистальная аксонопатия с тенденцией к проксимальному распространению, токсическая энцефалопатия.

Блохин рыгнул, пригладил идеально зализанные волосы и строго прищурился.

– Значит, по-вашему, он не симулирует?

– Конечно, нет. Удивительно, что он вообще жив.

– Прогноз ваш какой, товарищ Штерн? Приведете его в чувство?

– Попытаюсь. Обещать не могу. Все зависит от того, насколько пострадали клетки мозга. В любом случае нужно время.

– Три дня хватит?

– Неделя, не меньше, и то при условии, что товарищ Майрановский не будет мне мешать. Его присутствие усугубляет шоковую реакцию и выздоровлению не способствует. К товарищу Филимонову это тоже относится. Больному необходимы покой, свежий воздух, полноценное питание.

– Значит, неделя? – Блохин покачал головой, присвистнул, посмотрел на Майрановского, который продолжал рыдать. – Ну ты, Григорий, понял, нет? Сопли-то подбери, не по-большевистски ведешь себя. Все, товарищи, приступаем к работе на вверенных участках фронта.

Нестерова переложили на койку у окна. Кузьма притащил ширму, поставил возле койки, ворча вполне добродушно:

– Лежи, гнида, со всеми удобствами, поправляй свое вражеское здоровье.

Как только все ушли, Володя задвигался, заговорил сиплым шепотом: