– Опять вы мне подохнуть не дали, товарищ Штерн, сказали бы, что симулирую, они бы меня быстренько прикончили.

– Конечно, прикончили бы, – кивнул доктор, – но не быстренько. Тебя забрали бы назад в тюрьму, чтобы ты дал показания на всех, кого знаешь.

– Всех, кого знаю… всех им надо… вот сволочи… холодно мне, очень холодно, – его била дрожь, зубы стучали, он забормотал что-то невнятное.

Доктор вышел, чтобы взять еще одно одеяло. Когда он вернулся, Володя спал.

Утром Ося и Габи ели пирожные из красивой коробки. Габи сварила кофе, у нее слипались глаза, она мерзла в теплом халате и толстых вязаных носках. Ей было грустно и одиноко. Он еще сидел здесь, напротив, они спокойно, не спеша завтракали вместе. Но время летело слишком быстро.

– Когда твоя свадьба с фон Блеффом? – спросил Ося.

– В марте. А что?

– Так, ничего. Будете венчаться в церкви?

– Ну, если это можно назвать церковью… В алтаре гигантский портрет фюрера, вместо крестов свастики. Почему ты вдруг спросил?

– Потому что вижу, как сильно ты устала, как все это тебе осточертело. Мне честно говоря, тоже. Америка, Австралия, Новая Зеландия. Мир большой, мы с тобой маленькие… – он встал, обнял ее, поцеловал в шею. – Маленькие, но разумные, и врать себе не станем.

– Что ты имеешь в виду?

– Не то, о чем ты сейчас подумала.

– А о чем я подумала?

– Что я слишком мало люблю тебя, поэтому не предлагаю сбежать вместе.

– Но ты правда никогда не предлагал. Почему?

– Не хочу рисковать. К тому же я набегался. Когда бежал из России, казалось, совсем скоро вернусь. В Константинополе, в Париже я чувствовал себя скверно. Меня тошнит от идеологии, одинаково противны белые, красные, коричневые…

«Умница, Жози, опять ускользнул от прямого ответа, – заметила про себя Габи. – Не хочешь рисковать? Но когда мы встречаемся в Берлине, мы разве не рискуем? Если ты набегался, вполне логично остановиться где-нибудь в австралийской глуши, подальше от идеологии, от белых, красных, коричневых. Хотя бы предложи. Я, разумеется, скажу, что это невозможно, но ты все равно предложи».

– Мне понравилась Венеция, я надеялся переждать период абсурда в Италии, итальянцы меньше других подвержены идеологической заразе. Но к власти пришел Муссолини. Конечно, он симпатичнее Гитлера, но…

– А Сталин? – перебила Габи.

Ося опять сел, допил свой кофе, закурил и произнес очень тихо:

– Чудовище.

– Страшнее Гитлера?

– Опаснее. Нацизм как массовая идеология не может жить долго, внутри него заложена мина саморазрушения. Апогей нацизма – война. Гитлеру придется воевать со всем миром, победить в такой войне невозможно, поэтому он обречен. А Сталин еще поживет, даже после того, как помрет грубый кровожадный мужик по фамилии Джугашвили.

– То есть ты считаешь, что идеология большевизма…

– Нет там никакой идеологии, – Ося поморщился и махнул рукой. – Несчастный затравленный большевизм, изгнанник международный, сидит в Мексике под усиленной охраной и строчит идиотские статейки.

– Ты имеешь в виду Троцкого?

– Мг-м. Как ты догадалась?

– Погоди, по-твоему, Сталин может развязать войну раньше Гитлера?

– Ерунда, я этого не говорил.

– Ты сказал: он опаснее. Я не понимаю почему. Он ведь не собирается ни на кого нападать.

– Он уже нападает, только это не внешняя, а внутренняя агрессия. То, что Сталин делает с людьми внутри СССР, ужаснее любой войны. Есть аналог из жизни насекомых. Самка шершня парализует гусеницу, находит мягкое местечко, откладывает в нее яйца. Гусеница живет и ест. Она инкубатор. Личинки шершня внутри нее поедают все ее запасы, выпускают специальный гормон, который похож на ее собственный и не дает ей превратиться в бабочку. Личинки вырастают, вылезают наружу. От гусеницы остается пустая мертвая оболочка.

– Ты хочешь сказать, что Сталин превращает людей в гусениц, которые никогда не станут бабочками?

– Ну да, примерно так. Гитлер гипнотизирует, после сеанса гипноза можно проснуться и жить дальше. Сталин меняет людей на клеточном уровне.

Габи зажмурилась и помотала головой. Ей захотелось крикнуть, подобно лопоухому мальчику-связнику: «Неправда! Я не верю!» Она не произнесла ни слова, но Ося, как это часто случалось, все понял без слов.

– Габи, ты хотя бы иногда заглядываешь в советские газеты?

– Как я могу? Их нет в рейхе.

– Ты часто бываешь за границей, там можно достать.

– Разве? Мне никогда ничего не попадалось…

– В Париже сходи в библиотеку, почитай свежие номера «Правды», «Известий», – он сложил посуду в раковину, включил воду. – Все, одевайся, нам пора.

– Я не могу читать по-русски, только очень медленно, со словарем, – сказала она, обернувшись на пороге кухни.

– Зато по-французски читаешь свободно. «Правда» и «Известия» выходят на всех европейских языках. Ты взрослая девочка и должна отдавать себе отчет, с кем имеешь дело.