Креветочные шарики с зеленым кабачком

Свиные легкие с соленьями

Рубленый рисовый трупиал в портвейне

Рыбная голова с соевым творогом

Хотя наши друзья обычно не смеялись вместе с нами, я почувствовал, что сейчас они не просто не желают откликаться, а нарочно хмуро молчат.

Минуту спустя принесли три бутылки «пепси-колы» и поставили стол.

— Что вы будете? — спросил Брукс Ямьёнга.

— Спасибо, ничего, — безразлично ответил тот. — Нам уже на сегодня хватит.

— Это какой-то ужас! Вы хотите сказать, что никто не будет ничего есть?

— Вы и ваш друг съедите свою пищу, — сказал Ямьёнг. (Он чуть не сказал «корм».) Потом он, Прасерт и Вичай встали, взяв с собой бутылки «пепси», и сели за столик в другом конце зала. Время от времени Ямьёнг строго нам улыбался.

— Сколько можно на нас пялиться, — вполголоса произнес Брукс.

— Именно они откладывали этот момент, — напомнил я, хотя и чувствовал себя виноватым: мне было досадно, что я неожиданно оказался в положении безбожника, потворствующего своим желаниям. Это было почти то же самое, что есть перед мусульманами в рамадан.

Мы доели и сразу двинулись в путь, повинуясь Ямьёнгу, который желал осмотреть некий храм. Мы ехали в такси через заросли колючего кустарника. Кое-где в тени раскидистых приплюснутых деревьев попадались большие округлые ямы, заполненные темной водой, и в ней стояли буйволы — виднелись лишь мокрые морды и рога. Брукс снова закричал:

— Буйволы! Целые сотни!

Он попросил таксиста остановиться, чтобы сфотографировать животных.

— Буйволы будут и в храме, — сказал Ямьёнг. Он оказался прав: всего в паре сотен ярдов от здания находилась грязная яма, заполненная ими. Брукс отправился делать снимки, пока бхиккупо заведенному порядку посещали святилище. Я забрел во внутренний двор, где высился длинный ряд каменных будд. Согласно обычаю, паломники наклеивают на религиозные статуи в ватахквадратики золотой фольги. Когда на одном месте накладываются тысячи слоев, крохотные кусочки отклеиваются и дрожат под ветерком, а вся скульптура поблескивает и живет своей маленькой трепетной жизнью. Я стоял во дворе, наблюдая за этой мелкой дрожью вдоль рук и туловищ будд, и вспоминал движение листьев дерева бо. Когда в такси я сказал об этом Ямьёнгу, он, по-моему, не понял и возразил:

— Дерево бо — очень важное дерево для буддистов.

На обратном пути в Бангкок Брукс сидел в автобусе рядом со мной. Мы лишь изредка перебрасывались фразами. После стольких часов борьбы с жарой приятно было сидеть и чувствовать, как с рисовых полей дует относительно прохладный воздух. Водитель автобуса не верил в причинно-следственную связь. Он обгонял грузовики, когда по встречной на нас мчался другой транспорт. Мне было спокойнее с закрытыми глазами, и, возможно, я даже задремал бы, если бы в конце салона не было одного мужчины, явно неуправляемого, который шумел изо всех сил. Он начал кричать, орать и вопить почти сразу, как только мы выехали из Аюдхайи, и продолжал всю дорогу. Мы с Бруксом посмеивались, гадая, сумасшедший он или просто пьяный. В проходе столпилось слишком много народу, и с моего места его не было видно. Иногда я поглядывал на других пассажиров. Казалось, они совершенно не замечают возни у себя за спиной. По мере приближения к городу крик становился все громче и слышался почти непрерывно.

— Господи, почему его не вышвырнут? — Брукс начинал раздражаться.

— Да они его даже не слышат, — злобно возразил я. Люди, способные терпеть шум, вызывают у меня зависть и гнев. Наконец я перегнулся и сказал Ямьёнгу: — Этот бедняга там сзади — просто невероятно!

— Да, — ответил он через плечо. — Он очень занят.

Я подумал, какие они все же цивилизованные и терпимые люди, и поразился, что бедлам, творившийся в конце салона, был обозначен вежливым словом «занят».

Наконец мы пересели в такси и поехали по Бангкоку. Меня должны были высадить возле отеля, а Брукс собирался отвезти бхиккув их ват.В голове у меня по-прежнему звучали душераздирающие крики. Что же означали эти повторяющиеся словесные формулы?

Мне не удалось дать подходящий ответ Ямьёнгу, озадаченному смыслом галстука, но, возможно, он удовлетворит мое любопытство.

— Вы знаете того человека в конце автобуса? Ямьёнг кивнул:

— Он так трудился, бедолага. Воскресенье — тяжелый день.

Я пропустил эту ахинею мимо ушей:

— А что он говорил?

— Он говорил: «Переключи на вторую», «Подъезжаем к мосту», «Осторожно, люди на дороге». Все, что видел.

Поскольку ни я, ни Брукс явно не поняли, он продолжал:

— В каждом автобусе должен быть помощник водителя. Он следит за дорогой и говорит, как ехать. Это тяжелый труд, ведь нужно кричать громко, чтобы водитель услышал.

— Но почему он не сидит впереди?

— Нет-нет, нужен один спереди, а один сзади. Они вдвоем отвечают за автобус.