Когда под окном прошуршали листвой легкие шаги, они сидели на диване, не дыша, тесно прижавшись друг к другу…

Скрипучая дверь тихо отворилась, впустив в комнаты прохладу осени и запах… Давно забытый запах начищенных ваксой солдатских сапог, сырой шинели и тугих командирских ремней…

– Кто-кто в теремочке живет? Кто-то в невысоком живет? – раздался вдруг такой родной, такой знакомый голос из тесных сеней.

– Папка! – заорала Настенька во весь голос и бросилась вон из комнаты.

Фрося встала с дивана и ее качнуло. Она шагнула навстречу Леониду и упала ему на грудь, забившись в рыданиях…

– Ну, что ты, милая, что ты? – ласково поглаживая спину жены, говорил Леонид. – Я же вернулся. Живой. Здоровый…

– Ой, Леня, надолго ли? Солнышко мое ясное: появилось и исчезло…

– Ну что ж поделаешь, любовь моя, коль Господь стезю мне такую дал: за Отечество сражаться… Не изменишь ведь ее, не переделаешь… Так уж, видать, предначертано было… А ты терпи, родная…

– Так я только и делаю, что терплю! – сказала Фрося, успокаиваясь и утирая слезы… - Надолго?

– О-о! – Леонид растянул рот до ушей. – На целых три месяца!

– Рассказывай! – Фрося хлопнула его по плечам кулачками. – Через неделю вызовут, как всегда!

– Все может быть! Служба – есть служба! Анатолий там как? Не приедет на новый год?

– Обещал приехать. У него каникулы будут до 10 января.

– А у нашей красавицы? – Сербин ласково обнял Настеньку, не сводившей с него восторженных глаз.

– И у меня до 10-го! – ответила дочь.

– Вот, значит, славно погуляем! Всей семьей встретим год новый – сороковой!

– Ты в Испании был, папуль? – вдруг спросила Настенька.