Но на улице, хоть и сразу почувствовал, что почти по-летнему тепло, первым делом глянул в сторону реки. Она была чистая, весело серебрилась течением.

Мария во времянке крошила кочан.

— Доброе утро, — сказал Шулин. — Что так рано поднялась?

— Да не спится… Состояние какое-то… — Но не стала заражать его тревогой. — Да и пора уж капусту солить.

— М-да…

— Позавтракаем, кадку обработай, и в подвал спустить надо.

Шулин покивал, пошел к сортиру. По пути потрепал подбежавшего Пирата. Колючая шерсть напомнила, что надо побриться. Бритье потянуло мысль о поездке на аэродром. Посмотреть, как что. Два дня не был, а пора такая — что угодно там натворить могут. Вроде и народ неплохой, но что без присмотра оставишь, по кусочкам растащут. Был тут двухэтажный барак — когда-то заежка. После строительства гостиницы барак этот остался пустовать. Конечно, здание старое, аварийное — нижние венцы бруса погнили, шифер в трещинах, — но думали под что-нибудь приспособить или как-то отремонтировать капитально. Пока думали, решали, прикидывали — его растащили. Кто стекла и рамы, кто целые еще листы шифера, кто балки, брус. И года через три даже следа не осталось. Заросли крапивы…

— Сейчас завтракать будем? — спросила жена, когда Шулин возвращался.

— Давай сейчас, и приступим. Умоюсь только… побреюсь… Днем хочу до аэропорта доскочить…

Жена неопределенно кивнула. Как бы и согласно, но и, кажется, с подсознательным, от себя самой скрываемым раздражением. Что, дескать, мотаться, время тратить, бензин жечь?.. И столько лет вот так — почти бесцельно туда-сюда, туда-сюда…

Водил электробритвой по щекам, подбородку, смотрел на свое лицо в зеркале. Пожилой мужик, глубокие морщины, из которых непросто выбривать волоски, и приходится распрямлять морщины пальцами… Усы над верхней губой, когда-то черные, теперь седые. Усталые глаза, белки с красноватыми прожилками… Вот проспал почти семь часов, но сил сон не добавил, не освежил. Как нырнул вечером в черную ямку, так утром из нее вынырнул. Вынырнул, поднялся и пошел.

И вот очередной день со своими делишками, заботами, мелкими радостями, мелкими неприятностями. А потом закатится солнце, и снова нужно будет нырнуть, закрыть глаза и забыться. Будут какие-то блики, какие-то сны, которые тут же забудутся, оставив лишь ощущение или чего-то неприятного, или, наоборот, хорошего. А потом веки расползутся, глаза увидят знакомую комнату, Шулин сядет на кровати, потянется, покряхтит, поднимется и пойдет… Жизнь.

За жужжанием бритвы не придал значения новому звуку. Мельком подумалось, что это Мария сепаратор завела или, может, тяжелый трактор по улице ползет. И только когда выключил бритву, уши прокололо таким родным, но забытым. И на несколько секунд Шулин остолбенел, пытаясь вспомнить, что это.

Помогла жена — сунулась в комнату, громко выдохнула:

— Леша, там самолет!

Выбежали во двор. Над поселком делал круг Ту-154. Летел низко, медленно и поэтому казался нереально громадным, непонятно как держащимся в небе… Оказавшись над рекой, стал двигаться вдоль ее русла. Постепенно почти скрылся из виду, и звук ушел. Лишь отдаленный гул.

— Каким ветром его сюда?.. — усмехнулся Шулин и пошел в дом, взял рацию, надеясь выяснить в отделе МЧС (до авиаотряда связь не дотягивала), что случилось. Странное дело — самолет, тем более такой большой, здесь: авиатрассы одни намного севернее, другие — южнее.

Вернулся во двор, встал под телевизионной тарелкой, где связь была обычно лучше. Но вызвать отряд не успел, — Ту появился снова, пролетел над аэродромом и резко повернул вправо.

— Что это он? — дрожащим голосом произнесла Мария, испуганно глянула на мужа.

Да, это уже действительно тревожно…

И тут ожила рация:

— Временный, Временный. Прием! Временный, слышишь меня? — сквозь шипение — женский голос.

Шулин нажал кнопку ответа.

— Да, слушаю!

— Это метеостанция… Тут, кажется, на твою полосу большой самолет метит. Как понял?

— Да вижу. Вроде… — Следил, как Ту, сделав полукруг, снова приближается к аэродрому. — Но как он на мои тыщу триста? Ему два километра надо.

И Шулин стал объяснять женщине на метеостанции, что такой самолет здесь не сядет. Не хватит ему полосы… Объяснял, чтоб что-то делать — просто стоять и наблюдать за явно попавшим в беду и пытающимся опуститься на землю лайнером было невыносимо.

Вдалеке ударила сирена пожарной машины. Кто-то пробежал за забором… И Шулин дернулся к гаражу.

— Маш, открывай ворота!

Выгонял “уазик” на улицу, ждал, пока сядет жена, а сам, выворачивая глаза, следил через лобовое стекло за самолетом.

После второго круга над аэродромом он ушел довольно далеко, и Шулин

решил — заставил себя решить, — что вся эта паника напрасна и смешна. Может быть, какой-нибудь облет совершается, испытания или еще что, а они тут переполошились, как дикари на острове в Тихом океане… Даже из машины вылез, прищурившись, пытался разобрать, что там делает Ту — улетает окончательно или… Нет, возвращался и шел уже так низко, что, казалось, от верхушек деревьев его отделяют метры… Ближе и ближе, и всё снижается, снижается. И вот нырнул за деревья, исчез.

— Ой, господи! Леша! — закричала жена, закрыла лицо руками; и Шулин почти уже видел взрыв, столб огня. — Господи…

Не было взрыва. Деревья стояли желто-зеленой стеной, небо синее, облачка…

— Это американцы, что ль, прилетели? Бомбардировщик! — появился возле “уазика” Саня Рочев. — А, Алексей Сергеич, как думашь?

Не отзываясь на эту глупость, а может, и не глупость вовсе, Шулин метнулся за руль; на соседнее сиденье девчонкой запрыгнула Мария. Помчались к аэропорту, и всё ожидали, что сейчас-сейчас все-таки рванет, вспыхнет впереди…