Процедура регистрации заняла не больше времени, чем во флорентийском «Колумбусе». Петя получил длинную, узкую, темную комнату, окно которой выходило не просто в дворовый колодец: до балкона противоположного здания (другое крыло того же отеля) можно было дотянуться рукой. В некотором роде, это уже была экзотика.

Петя зашел в буфет пожевать. Наскоро что-то съел, не запомнив, что именно. Опять поднялся к себе, прилег. Проснулся от головной боли. Ополоснулся, пожалел, что нет смены белья. Пообещал себе, как только будет возможность, – купить. Боль отпустила. Он оделся и вышел на улицу.

То, что до железнодорожной станции от гостиницы – рукой подать было кстати. Здание вокзала «Санта Лючия», выглядело с противоположного берега пригнувшимся. Оно как бы стеснялось окружавших его ветхих декораций, хотя внутри оказалось вполне просторным светлым и современным.

На вокзал Галкин пришел не интерьер изучать, а по важному делу, а, если быть точным, – по двум важным делам. Во-первых, снять с кредитной карточки очередную порцию денег. Во-вторых, хотя расстояния здесь были не очень большие, для поисков, а именно с этого надо было начать, Петя хотел озаботиться транспортным средством. Речной трамвай не годился: он плавал исключительно по Большому каналу и вокруг островов. Такси-вопоретто – слишком трескучее. Это мешало бы услышать «маяк». Для данного случая больше всего подходила способная проникать в любые протоки бесшумная и маневренная гондола.

В справочном бюро Петя узнал телефон вызова гондольера и позвонил. В ответ его закидали вопросами: «Где вы находитесь?» «Сколько пасажиров?» «Ваше имя?» «Знаете ли вы, сколько стоит час прогулки?» Переговоры шли на одном языке. Галкин подозревал, что здесь и с итальянцами говорят по-английски. Это легко объяснить, учитывая возможность того, что местное наречие режет слух флорентинцу и римлянину. Петя знал, что стоимость часа прогулки колебалась от семидесяти до двухсот евро в час, в зависимости от сезона. Ему назвали среднюю цифру, что, собственно, для него не имело значения. Он сказал, что находится у вокзала, и получил ответ: «Ждите у входа в церковь „Санта Лючия“ – с левой стороны вокзала. К вам подойдет гондольер.»

– Но он может связаться по телефону, и я сам подойду к воде.

– Гондольеры не берут с собой телефонов. Как вас зовут?

– От меня потребуют паспорт?

– Вам надо просто назваться.

– Это – как пароль, чтобы знали, кто вызвал?

– Правильно. И как вы себя назовете?

– Я – «мистер Дооз».

– По буквам, пожалуйста.

Петя прочел по буквам английское слово «Daw's». Это был не псевдоним, скорее, игра слов, которую он придумал еще в Москве для случаев, когда можно будет представиться, не предъявляя бумаг. Так в переводе на английский звучала его фамилия – не птица галка, а именно «Галкин» (то есть принадлежащий галке).

«Когда он прибудет?» – спросил Петр. Ему назвали время и сказали: «Ждите». Он покинул вокзал и направился влево к порталу стоящей рядом церквушки.

Галкин не любил ждать. Ожидая, он почему-то всегда нервничал. Даже засыпая, ощущал время, как некую собственность. Но когда ждал, начинало казаться, что кто-то умыкает её. Он страдал от мнительности. Чувствовал, что не совсем нормален, даже как книжный человек. Взять хотя бы Тараса. Все эти годы он думал о нем, как о друге, о старшем товарище, об эталоне – образце подражания. Но если так, то мог бы теперь при первой возможности без фокусов все ему объяснить. Но тайное чувство к Светлане все разрушало – не только в отношении с Бульбой, – вообще все на свете. Он никогда не посмел бы раскрыться. Чувствуя воспаление эгоистичной души, испытывая нелепые сложности, он продолжал свою странную игру, подвергая опасности и себя и тех, кого считал близкими, ставя в тупик и доброжелателей, и врагов.

Гондольера он увидел внезапно. Точнее, внезапно понял, что это именно он. Человека этой специальности Петя представлял себе молодым длинноногим, опереточным персонажем, распевающим баркаролы и выделывающим на корме фигурные па с длинным веслом. К церкви приближался коренастый мужик лет пятидесяти, в темно-синих брюках и такой же куртке, из-под которой выглядывала полосатая рубаха. В отличие от наших тельняшек, она имела ворот и застежку-молнию. На голове человека была светлая плоская шляпа с не очень большими, но ровными полями. Тулья была охвачена синей лентой, спускавшейся сзади подобно косичке.

Человек смотрел не прямо перед собою, а выше, как будто здоровался с храмом. Приблизившись, он быстро, но мягко перекрестился, точно погладив ладонью воздух, и только тогда посмотрел на Галкина.

– Вы заказывали?

– Да я!

– Мистер Дос?

– «Дооз!» – поправил Петя.

– «Мистер Дооз, – с долей иронии произнес гондольер, – следуйте за мной».

Они подошли к месту, где ступеньки спускались к воде. Там их ждала гондола (правильное ударение на первый слог). Тут Петя решил подшутить, отыгравшись за «долю иронии». И, когда гондольер приблизился к лодке, он должен был удивиться, заметив, что пассажир – уже на месте. Но лодочник не подал вида, только спросил: «Вы торопитесь?» Галкин сделал паузу, вспоминая нужное слово: «To some extent.» (до некоторой степени). Гондольер, опять не без доли иронии, повторил эту мысль перефразировав выражение так, как ему больше нравилось: ‘To a certain degree.’ Потом поинтересовался, куда едим, мистер Дооз. Петя был в длинном пальто, но седовласую маску китайца не надевал, лишь приклеил, для солидности усики, но, видно, и с ними казался гондольеру юнцом. «Дом святой Марии Формозы», – назвал он. «Окей!» – отозвался лодочник, берясь за единственное весло.

Гондольер молчал. А Петр, засунув в ухо наушник от приемника, вслушивался в «эфир» разглядывая Большой канал и гондолу. Из путеводителя он знал, что берега «обрамлены дворцами». По определению: «Дворец – это большое и великолепное здание, выделяющееся своей архитектурой – место пребывания монарха и его семьи, здание широкого общественного назначения (Дворец пионеров, Дворец куьтуры, правосудия и прочего). Флорентийским дворцам присуща также защитная функция крепости, замка.