— Ну что, Василий, растапливай печку, сжигать будем,— складывая их стопкой, вздохнул Голощапов — Кунюшин отец, — заведующий водокачкой. — Они свое дело сделали.

— А зачем их сжигать, на них хлеба можно купить, — запротестовал Шурка. — Сдать в магазин, а потом снова наклеить.

— Смотри ты, какой лукавый,— удивился молчаливый печник Филатов.— Смухлевать, конечно, не трудно, да зачем же нам обманывать самих себя. Вот мы написали в акте, что сожгли их, а на самом бы деле не стали жечь — разве это было бы честно? Никогда нельзя мухлевать!

— Наш Васька всегда мухлюет, он все лето на меня мух напускал, — обиженно поджал губы Шурка.

Огонь в плите разгорелся, все сели напротив открытой дверцы и стали бросать в нее листы с наклеенными на них талончиками.

— Странно даже,— нахмурился Кунюшин отец,— вроде бы не бумага это горит, а хлеб наш насущный на огне корчится.

У меня ребятишки, как только принесет мать хлеба, словно бы в волчат превращаются,— задумчиво сказал печник.— Глазенками так и зыркают. Хоть бы картошечка была, все бы живот набили. А то водица да хлеб, хлеб да водица.

— Зато Савченко начинает себе хоромы строить,— неприязненно заметил Голощапов.— Картошкой мужикам платит. Вот оглоед!

Печник Филатов угрюмо подтвердил:

— Я ему за ведро картошки печь сложил. Хоть работа в десять раз стоит дороже, вынужден был пойти... Чем-то надо кормить ораву.

Хлебные талоны догорели, печник помешал золу.

— Боюсь, долго придется нам заниматься этим делом, война-то затягивается. Ну-ка, Васька, включи свою говорильню, послушаем, что там на фронте... А этого мироеда уволить бы со сторожей надо и лошадь у него отобрать. Как думаете на этот счет?

Через неделю мать снова созвала ревизионную комиссию.

— Казните меня, но я и сама не знаю, как это получилось. По количеству булок все было правильно, а по весу оказалось несоответствие.

— А много не хватает?— нахмурился Степан Васильевич, Кунюшин отец.

— В том-то и дело, что пять килограммов лишних. То ли на пекарне ошиблись, то ли еще что.

— Тогда это легче поправить,— облегченно вздохнул печник.— Придется составить акт и оприходовать хлеб. А в пекарню написать, чтобы мух не ловили, взвешивали как следует. Тебе, Яколевна, тоже впредь надо смотреть как следует, теперь каждую крошку надо на учете иметь.

Один акт составили на оприходование излишков, второй — на уничтожение накопившихся за неделю талонов.

— А Савелич нашу золу с огорода утяпал, — опять влез Шурка.— На сите сеял.

— Тьфу ты! — сердито сплюнул Кунюшин отец.— Неужели несгоревшие талоны искал? Давайте напишем бумагу в орс, пусть его увольняют к чертям собачьим. И как он прилепился к нашему магазину?

Мужики выпили пустого чаю, заваренного брусничным листом, и разошлись.

— Мама, у нас сегодня сбор теплых вещей для фронта,— напомнил я.— Будем ходить по домам. Что мне отнести, а?

— Отнести-то ничего доброго нет. Разве вот отцовские валенки. Да и телогрейку, пожалуй, можно отдать, сами как-нибудь перебьемся.

— А шерстяной пряжи или шерсти у нас нет? Нам говорили, что необязательно готовые вещи — можно и шерсть, и овчины. Их отправят на фабрики, а там сделают перчатки, шубы и теплые жилеты.

— Погоди, погоди,— засуетилась вдруг мать. — А если унести нашу медведну? Из нее такой теплый жилет может получиться! Правда, подарок,— спохватилась она, но тут же махнула рукой и решительно заявила: — Цырен Цыренович не обидится, на общее дело даем. Он и сам сейчас по тайге рыскает, для победы старается. Неси!

Принесенные школьниками вещи были аккуратно сложены в каморке, в которой когда-то жил Алексей Никитич. Печальная Лиза — Славкина мать, аккуратно записывала каждую вещь в ведомость.

— Молодцы, молодцы,— хвалила она каждого.— Помните, как у Пушкина:

Елизавета Петровна была сегодня какая-то не такая. На ней было праздничное белое платье, на ногах — в такой-то мороз! — туфли, на шее нарядные бусы. Сейчас она казалась полнее и выше, глаза ее солнечно улыбались. Такой возбужденно-веселой я ее еще никогда не видел.

— Славка в это воскресенье приедет?— спросил я ее, удивляясь странной перемене.— В прошлое воскресенье он почему-то не приезжал.

— Приедет, приедет! — нараспев сказала Елизавета Петровна и вдруг закружила меня по каморке.

— Не только Славка, но и наш папка скоро вернется! Из госпиталя написал, вот как! Ну, чего вы стоите, как истуканы, идите по домам, разговаривайте с людьми, объясняйте, что теплые вещи нужны для нашей победы! Ну, живо, живо, одна нога тут, другая там!

Мы снова разошлись по домам. В каждом из них нам отдавали какую-нибудь вещь: шерстяные носки, варежки, рукавицы. Бабка Терещиха отдала даже свою шаль: