— Ну уж нет, дорогой мой стратег. — Король неожиданно перестал смеяться, и друзья увидели другого Карла, жесткого, волевого и неукротимого в своей решимости.

— Мы атакуем сегодня, на рассвете.

— Но где?! — в один голос воскликнули Вильм и Ганелон.

— Здесь!

— Армия здесь не пройдет. Вода высока. — Харольд все еще никак не мог осмыслить, шутит Карл или говорит серьезно.

— А кто говорит про армию? Скажите, друзья, вы готовы немного поплавать?

— Только не наперегонки, — ответствовал, смеясь, Ольвед.

Все знали, что неуклюжий с детства Карл в воде преображался и состязаться с ним было бесполезно.

— Мы нанесем удар в самое сердце Гунольда. Харольд, отберешь из своих воинов сотню лучших пловцов. С собой берем только мечи.

На рассвете реку окутал густой туман, и в его мутно-сером киселе переправившиеся вплавь франки бесшумно вырезали охрану и ворвались в укрепленную виллу, почти не встречая сопротивления. Их обоюдоострые мечи с широкими клинками разрубали кожаные доспехи ошарашенных полусонных защитников, отсекали руки, пытавшиеся сжимать оружие, сносили головы, протыкали внутренности. Порой железо скрещивалось с железом, но уже следующий удар достигал мягкой податливой плоти. Обнаженный по пояс, в коротких кожаных штанах, весь забрызганный кровью, рубящий налево и направо, Карл был страшен. Улыбку, так очаровывавшую девушек, сменил звериный оскал. Из горла вырывался то ли рев, то ли рык. Рядом с ним, не отступая ни на шаг и охваченный такой же сатанинской яростью, сражался обычно невозмутимый Ольвед. Скользя на каменном полу в лужах крови, Карл прокладывал себе дорогу к оцепенело стоявшему в конце зала Гунольду. Взмах меча, и одним защитником меньше. Клинок Ольведа описывает полукруг, и еще один корчится на полу, а отсеченная по локоть рука продолжает какое-то время жить своей непонятной жизнью, и пальцы, сведенные судорогой смерти, скребут и скребут холодный камень. Оставшийся единственным защитником герцога, совсем молодой черноволосый юноша кинулся на Карла. Словно блеснула багровая молния — так стремителен оказался разящий удар Ольведа. Острый клинок перерубил шейные позвонки и, продолжая движение, отделил голову от тела. Какие-то секунды туловище, из которого хлестали фонтаны крови, стояло, являя кошмарное зрелище. Затем стало заваливаться куда-то вбок, в сторону, а отрубленная голова подкатилась к ногам герцога Аквитанского и застыла, развернув к нему мертвеющий лик.

— Ву-у-урм! — Дикий крик вырвался из груди Гунольда. Оцепенение, охватывавшее его до этого, спало. Он рванулся вперед, и меч Карла по рукоять вошел ему в живот. — Ты-ы… — прохрипел аквитанец, силясь что-то сказать.

— Я! — Карл выдернул из тела умирающего герцога клинок. Тяжелая туша Гунольда Аквитанского рухнула на пол. — Собака! — На лице франка снова мелькнул звериный оскал. Взлетел меч, и седеющая голова герцога улеглась рядом с головой его сына. — Черное и белое, — криво усмехнулся Карл, развернулся и, переступая через трупы и лужи крови, не обращая внимания на стоны раненых и мольбы о помощи, пошел к выходу.

В небольшой и хорошо протопленной зале епископского дома в Дюрене беседовали двое: вдовствующая королева Бертрада и старый Эгельхарт, служивший советником еще Пипину, а ныне получивший титул епископа Дюренского. Измученный подагрой старик старался как можно реже выходить из дома и всех, коли в нем была нужда, принимал у себя. Дела дюренской церкви он давно переложил на священника и исповедника королевской семьи Вольфария. Лысеющая голова Эгельхарта в обрамлении седого венчика волос, несмотря на преклонный возраст, еще сохранила ясность мысли, и Бертрада ценила это. Но более всего она ценила способность старика служить своему монарху и, предугадывая желания августейшего владыки, излагать его же идеи, придавая им четкую и конкретную форму. Сейчас королем был Карл, но Эгельхарт служил вдове Пипина. Оставалось только удивляться изворотливости ума старика и его умению менять взгляды на прямо противоположные, если это было угодно очередному повелителю. Покойный Пипин, дважды воевавший с Ломбардией и поддерживавший во всем Папу Римского, утвердившего его в титуле короля франков, получал от Эгельхарта дельные советы и, прислушиваясь к ним, доставил немало неприятностей лангобардскому королю Айстульфу. Королева-мать поддерживала пролангобардскую группировку, и епископ Дюренский, с чистой совестью облекая в слова сказанные и написанные, воплощал в жизнь расплывчатые подчас мысли Бертрады.

Вот и сейчас, накинув на себя тяжелую меховую накидку, он сидел в кресле и слушал фактическую правительницу западных франков. Подагра продолжала его донимать, и, немало не смущаясь королевы-матери, он опустил высохшие, с узлами перекрученных вен и шишковатыми уплотнениями ноги в лохань с горячей водой, принесенную служкой из соседнего целебного источника, и время от времени покряхтывал, получая удовольствие и облегчение своим болячкам.

— Рим просто завалил моих сыновей письмами, — продолжая ранее начатую фразу, говорила Бертрада. — И добро бы что существенное, так один сплошной поток жалоб то на короля лангобардов Дезидерия, то на герцога Беневентского. Конечно, франки поклялись в свое время защищать Папу, и Пипин даже дважды воевал с Ломбардией и положил на алтарь апостолу Святого Петра ключи от двадцати городов, но сейчас его жалобы мне не нужны. Нам нужен мир. Долгий и прочный, дабы утвердились дети мои во власти и обратили свои взоры на защиту границ от поползновений проклятых язычников саксов. Да и бритты докучают.

— Хорошо! — неожиданно произнес епископ и пошлепал тощими ногами в горячей воде. — Что бы я делал без этих целебных источников. Право, истинное облегчение приносят они страждущим.

— Да ты не слушаешь меня, Эгельхарт.

— Слышу, слышу! Этот бородатый лангобардский бочонок мудр. Сосватать двух своих дочерей за Арихиса Беневентского и Тассилона ловкий ход. И хотя баварец приходится вашей семье родственником, неизвестно, на чьей стороне он окажется, вздумай франки вмешаться в дела его тестя Дезидерия.

— Мне нужен мир и с Папой и с ломбардцем. Но как? Как примирить их ненасытную алчность? Стефан Третий, даром что наместник Бога на земле, жадностью не уступит не только королю лангобардов, но и легендарному Мидасу, в своем стремлении к богатству превращавшему в золото все, к чему бы ни прикоснулся.

Эгельхарт с изумлением взглянул на Бертраду. Он явно не ожидал подобных познаний от вдовствующей королевы.

Та заметила и улыбнулась.

— Это все Фулрод со своими рассказами о греках и римлянах.

— Ты сетуешь на их алчность? Но разве франки отдавали хоть раз кому-нибудь без боя принадлежавший им кусок?

— Да, да, Эгельхарт, я понимаю. Однако мне бы хотелось видеть христианский мир единым.

— Достойное желание.

— Так что же делать?

— Я думаю, ты, Бертрада, уже приняла какое-то решение и сейчас хочешь лишь в нем утвердиться. И я догадываюсь какое! Да и выбор невелик. Либо оказать помощь Папе силой оружия, но это война с лангобардами, либо примирить Рим и Павию, связав каким-либо союзом Дезидерия и таким образом удерживая его от притязаний на папские земли.