После случая с Мопой Анкор получил особый статус – к нему стали относиться с исключительным уважением. Когда судно бросило якорь в небольшом заливе, юношу спустили в шлюпку, и десять гребцов быстро доставили его к маленькой пристани.

Портовый город, не очень крупный, но многолюдный, окружали полуразрушенные крепостные стены и ров, который давно превратился в свалку. В городе обосновались два десятка пиратских главарей из южных земель; во время войны они превратили этот городок в огромный рынок. Когда война закончилась, бывшие солдаты, став морскими разбойниками, занялись мародерством и грабежом и вели весьма прибыльную торговлю. В порт съезжались купцы из самых разных стран, и даже правительство Посейдониса извлекало из этого определенную выгоду.

Шестеро солдат под командованием офицера провели Анкора через крепостные ворота и вышли на главную улицу тысячелетнего города. Он был создан для оживленной торговли, повсюду здесь пестрели витрины магазинов и лавок, где можно было купить все что угодно – от приворотного зелья до юных красавиц-рабынь, закованных в кандалы. По улицам сновали торговцы из всех уголков мира: египтяне, нубийцы, арийцы из Малой Азии, индусы, маньчжуры, жители Западного материка. Среди этой бурлящей и суетливой толпы прокладывали себе путь паланкины, колесницы, повозки, вооруженные эскорты и отряды солдат.

Юного ученика усердно охраняла стража, да и капитан не спускал с него глаз. Руки Анкора были связаны за спиной, а на плечи накинут потертый красный плащ. Пройдя метров шестьсот по главной улице, конвой свернул в проулок, который вел к внешней крепостной стене, и остановился перед домом, на вид обычным, но, похоже, самым большим и ухоженным во всем городе.

Один из конвоиров ударил щитом по бронзовому полумесяцу, подвешенному у входа. Двери тут же открылись, и рослый нубиец, появившись на пороге, поклоном приветствовал капитана пиратов. Тот с презрением оттолкнул его и вошел в дом, за ним последовали Анкор и шестеро солдат.

В гостиной, обставленной на восточный манер, их дожидался человечек с миндалевидными глазами, скорее всего родом из Сиама. Так показалось Анкору, когда он рассмотрел убранство комнаты и одежду обитателей дома.

Человечка охраняли четыре солдата, тоже восточного происхождения. На коленях у каждого лежал меч с невероятно широким изогнутым лезвием.

– Привет тебе, Тиехонгчи! Мой пленник – ученик из Храма Кума. Сдается мне, эти собаки-жрецы отвалят за него кругленькую сумму, достаточную, чтобы снарядить целое судно. Я хочу, чтобы ты охранял его и позаботился о нем до моего возвращения.

– Твои желания – приказ, достойный капитан. Юнец будет в безопасности и покое. Он даже поправится… на несколько килограмм! – пошутил хозяин и захохотал так, что у Анкора мороз пробежал по коже.

Уладив все торговые формальности, капитан вместе с двумя своими людьми покинул комнату и подозвал Анкора, желая поговорить с ним без свидетелей.

– Слушай, принц, жрец или как тебя там… Знаю, ты не можешь говорить, но, если все же решишься подать голос, запомни: восточный человек, который тебя охраняет, не должен знать, кто ты на самом деле, и лучше ему даже не догадываться, что ты стоишь полдюжины кораблей. Я солдат, а не торговец. Я возьму за тебя совсем маленький выкуп, потому что хочу скорее покончить с этим делом. У твоего Храма почти нет армии, но денег у жрецов хватит, чтобы оплатить сотни тысяч наемников. Довольно одного твоего слова – и весь этот слабоумный убогий народ с Севера бросится очертя голову, чтобы убить меня. Ты понял, о чем я?

Анкор стоял спокойный и невозмутимый.

– Из всех дурацких привычек твоя привычка молчать хуже всех! Если бы ты не стоил так дорого, я бы уже давно с тобой покончил! Из-за тебя утонул бедняга Мопа, а ведь в бою он всегда был моей правой рукой!

Капитан вернулся в дом, и два охранника ввели Анкора за ним.

Почти два месяца провел принц в суровом заточении в стране, которая когда-то принадлежала ему. Мудрецы всегда говорили, что в тюрьме пребывает только тело: душа Анкора дышала воздухом Кума. Он постоянно делал упражнения по ритмическому дыханию и мнемотехнике; развивал свою способность видеть элементалов на эмоциональных планах; он выполнял многие другие задания, входившие в программу его обучения. Слова учителя, которые, подобно аромату цветов, наполняли его счастливые и спокойные дни на свободе, давали свои плоды здесь, в заключении, среди страдания и боли. Серые, сумрачные дни в тюрьме текли бесконечно долго, но Анкор научился различать и другую сторону предметов, событий и явлений. Он узнал, что обычная стена его камеры – не просто груда каменных блоков. В каждой щели между камнями он видел таинственную лощину, а маленькие насекомые, жившие в ней, становились фантастическими драконами или другими необыкновенными существами, когда он рассматривал их вблизи. В каждом выступе камня его воображение рисовало горные цепи, храмы и города, где жили его самые красивые мечты, идеи и воспоминания; мох на тюремных стенах превращался в зеленые лужайки, где кружились в ритуальном танце гномы и феи.

Анкор осознал, что проявления Божественного следует искать не только в загадочных алхимических трансмутациях, чудесных исцелениях или перемещении по воздуху; теперь он видел присутствие Божества в глубине маленьких влажных глаз крысы, пробегавшей мимо него, в беззвучном, но упорном росте грибков на камнях, в ритме ударов собственного сердца…

«Горе тому, кто ищет мирского счастья! – говорили ему когда-то. – Оно всегда таит страдание, и, когда с него спадает маска, ты видишь, что оно исполнено гневом, болью, разочарованиями. Мирское счастье приносит скорбь…»

До юноши постепенно доходил смысл этих слов; он чувствовал, как с грохотом рушатся в его душе стены эгоизма и неведения. Наконец-то он понял! Он вспомнил каждое мгновение тихого счастья, пережитое в Куме, любимые занятия – все, что было так дорого ему. Воспоминания нахлынули на него и жгли сердце. Но среди шипов страданий были и розы утешения, и Анкор слышал голос, повторявший: «Если ты пережил одни страдания, преодолеешь и другие».

В Храме его учили, что за белым всегда следует черное, за любой свободой – заточение, а за каждой встречей – разлука. Это была правда: великий Закон неустанно задает ритм жизни – каждое мгновение, каждое существо – это плод столкновений, боли и страданий. Но мудрые жрецы Кума посеяли в душу Анкора зерна понимания и другой стороны этого неумолимого Закона: он знал, что черное тоже сменяется белым, заточение – свободой, разлука – встречей. Такие размышления переполняли нежностью его сердце, и, прижавшись к стене своей темницы, уткнувшись лицом в старую шкуру, которая служила ему ложем, Анкор плакал от счастья. Тюремщик, пожилой крупный нубиец, в глубине своего давно уже огрубевшего сердца порой сочувствовал хрупкому юноше, которого заставал лежащим ничком на полу темницы. Он все никак не мог понять, откуда рождалась бесконечная любовь, которую излучали глаза Анкора, мокрые от слез, но полные радости – спокойной, божественной, будто не от мира сего.