– Иван Ильич, – взял его за плечи пьяненький Дубровин, – прошу тебя, скажи, что случилось?

– Семеныч, трезвей давай, собирайся, – сипел Капелкин. – Ты, Борисыч, давай, дуй в милицию, пусть в МЧС звонят, в Калугу, куда хочешь, скажи, водолазов надо и страховку высотную…

– Иван! – крикнула Ирина Владимировна. – Что случилось-то?!

– Королев, Коваленко, Евсюхин записались у меня по грибы за Яворово. Все им дал: карту, компас, проверил спички, сапоги, как азимут выставлять, инструкция у меня специальная есть перед дальним выходом… все как всегда… Отпустил. Прибегает в обед Коваленко, орет благим матом: «Миха с Петюней нашли над Оленушкой дыру, полезли и провалились». А что оказалось? Нашли пещеру. Нащепили лучин, и фонарик у них был. Разведать решили. Лезут. Скоро воду нашли, но не тут-то было. Наших разведчиков голыми руками не возьмешь. Разулись и портки закатали. Тут Коваленко струхнул и обратно вылез. Ждал их часа два, вернулся домой… Я к вам, упал вот… – Капелкин стал счищать с запястий грязь, Алевтина сунула ему салфетки.

– Так, – сказал Турчин, – я в милицию, ты, Иван Ильич, бери фонари… Соломин, есть фонарь у вас?.. Веревки берите… Я к вам МЧС выведу.

– Куда приведешь? Пещеру-то кто покажет?

– Коваленко приведет… Где он? А я обратно тогда сразу…

– В школе Коваленко, послал его мыться, греться…

– Оставьте ребенка в покое, – вдруг сказала Ирина Владимировна, – он и так намотался. Я покажу. Это Настасьина пещера. Знаю где.

– Откуда? – вскричал Дубровин, сидевший, сокрушенно обхватив голову руками.

– Некогда сейчас, Владимир Семеныч, – сказала учительница, – под Макарова одна дыра отродясь была. Иван Ильич, иди с Богом, торопись…

Турчин помчался в отделение, оттуда милицейский «газик» отправился вслед за машиной Соломина, в которой сидели Дубровин, Катя, отец Евмений и Ирина Владимировна, которая показывала дорогу. Яворово проехали в сумерках. Учительница направила Соломина через поле, мимо развалин церкви, затем потянулись еще квадраты полей и перелески; время от времени раскисшие колеи, блестевшие от садившегося солнца, разбегались в разные стороны, но Ирина Владимировна уверенно указывала дорогу. Она поднимала палец к виску и, подумав, говорила: «Так, от Холостого поля вниз до Лысой горки, миновать Митину рощу и дальше понемногу на Макаровский перекат…» Наконец остановились, учительница велела всем оставаться в машинах, а сама прошлась вдоль леса, погружавшегося вслед за склоном далеко вниз. Видимо, что-то разглядела в деревьях и, махнув рукой, стала спускаться…

Теперь они шли по лесу, по распадку, около версты. С края леса поднялась туча оглушительных галок. Склон набирал крутизну. Осенний воздух леденел вокруг, опавшие листья скользили под ногами. Голоса раздавались далеко и звонко. Отец Евмений подоткнул рясу и передвигался с необычайной проворностью. Соломин держал Дубровина под руку, Катя легко пробиралась вслед за учительницей. Спуск показался Соломину бесконечным. В лесу было темно, дна русла, сколько ни вглядывайся, – не разглядеть. Дубровин устал и, цепляясь за стволы деревьев, то и дело останавливался передохнуть. И только когда вверху почти не осталось неба, внизу замигал огонь и послышались голоса.

Вокруг костра переминались двое мальчишек, голышом; на протянутой ветке они держали над огнем дымящуюся мокрую одежду. Увидев взрослых, заплакали. Трусы скользнули в костер, и белобрысый мальчишка голой рукой вырвал их из огня вместе с углями.

Капелкин сел на корточки, притянул к себе детей, не желавших отпустить ветку с одеждой. Лицо его стало мокрым от слез, он улыбался и бормотал: «Вот я вас, окаянных… Вот я вас… Как бы я родителям вашим отчитался?..» Капелкин снял куртку, закутал одного, на другого натянул свой свитер Турчин. Пацаны, стуча зубами, собрали рюкзак, отдали милиционеру. Турчин и Капелкин посадили детей на закорки и стали карабкаться вверх. Дубровин сел у костра и вытянул ноги, чтобы передохнуть. Ирина Владимировна отошла в сторонку и куда-то исчезла.

Катя постояла у костра, в который Соломин со священником подбрасывали ветки, потом сделала несколько шагов и оглянулась. В темноте горячо трещал костер. Где-то над головой громыхала и скрипела вспугнутая сойка. Далеко щелкнул выстрел, и отзвук его прошел вверху раскатисто и резко. Соломин вскинул голову. Здесь, в узком глубоком ущелье, доверху заросшем буреломом, охватывало ощущение полной отсоединенности от остального мира; казалось, все, что здесь может произойти, никогда не станет достоянием яви… В лесу уже пахло зимой, и, уловив этот льдистый вкус в воздухе, Соломин поежился, потому что от этого вокруг стало еще неуютней, глуше и нелюдимей. Он подбросил веток в костер и посмотрел на Катю, чье лицо при отсвете пламени казалось еще прекрасней и нереальней.

– Катюх, – послышался откуда-то голос Ирины Владимировны. – Сюда иди! Сюда, скорей… Только осторожно, не провались. Шагай сюда на мягких лапах. Вот она, родимая.

– Кто? – спросила Катя, идя от костра на голос учительницы. – Где вы?

– Сюда, тихонечко ступай, сюда, чуть бочком повернись, бочком, круто здесь. Вот она, в точности здесь, вот и ступени тут вырублены. Сюда петлями дорога раньше спускалась, камень тут добывали. А над урезом поверху и напрямки шла тяга рельсовая, тачки с камнем подымали… Вот так, потихоньку, руку давай.

Катя спустилась в какую-то яму, поскользнулась, схватилась руками за склон, но Ирина Владимировна удержала ее, и вместе по твердому склону они пошли легко вглубь, пока Катя не почувствовала над головой близость камня. Что-то зашаркало в темноте, Катя шарахнулась, и по лицу ее овеяло чем-то мягким и теплым.

– Нетопыри, не бойся… – произнесла Ирина Владимировна, снова беря ее крепко за руку. Катя чиркнула зажигалкой, но пламя ослепило и погасло раньше, чем она успела что-либо увидеть.