– Хорош, дядя!.. – прикрикнула на него Катя. – Натяни вожжи!

– Тпрруу… – пьяно засмеялся Соломин и потянул невидимые вожжи, держа в руке стакан.

В окно кто-то постучал, и раздался заглушенный стеклом крик Ирины Владимировны: «Молодежь, не спите?»

Катя впустила учительницу.

– А мне не спится что-то, – сказала та, разуваясь у порога, – решила вас настигнуть. Может, посидим, согреемся?

– Да тут один уже согрелся, – сказала Катя, кивнув на камин.

Ирина Владимировна оглядела комнату и взглянула на повесившего голову Соломина.

– Что ж закручинился, казак? – спросила она, заметив ополовиненную бутылку.

И тут к горлу Соломина подступила судорога. Он поставил стакан на пол и, сдерживая рвотный позыв, попытался встать.

– А-а-а-а, – застонал он. – А-а-а-а…

Попробовал удержаться и схватился за горло, но тошнота разрывала ему грудь и голову, и второй рукой он зажал себе рот.

«Господи, даже напиться не могу, – подумал он с испугом. – Какой позор…». Он боялся пошевелиться, чтобы не стошнило на ковер, но ему становилось все хуже, правая рука его судорожно шарила по ковру в поисках стакана. Он заметил, что у Кати выражение гадливости сменилось озабоченностью и она куда-то исчезла.

«Как же совестно, как смешно, – думал он, чувствуя, как холодеет от дурноты лицо. – Стыд и срам! Куда ж я… не зная броду…»

Катя возникла с тазиком и подставила ему под подбородок; он не решался отнять руку, ему было стыдно, но вот блеснула кружка, и он сделал глоток, чтобы тут же опорожниться в тазик, однако легче не стало… Вот вода пролилась за шиворот и потекла под рубашкой, он снова глотнул из кружки и снова разрядился, но уже мимо, на ковер; вот Катя потянула за руку и помогла встать, чтобы отвести в ванную, и там ноги его подкосились, и он, опустившись на колени, прижался щекой к холодному борту ванны.

– Пей, пей, герой, – говорила Катя. – Ничего, бывает, попьешь водички, прополощешься, как рукой снимет. Пей, пока в кровь не вошло…

– Все хорошо… – сказал Соломин, размазывая губы по эмали. – Уйди. Прошу. Мне стыдно.

– Что мне, всю ночь над тобой стоять? Пей, глотай. – Она открыла кран с холодной водой.

– Не волнуйся, милая. – Ирина Владимировна присела на край ванны и погладила Соломина по голове. – С кем не бывает, это даже хорошо, что такой нежный. Мой бы так! Не дождешься от моего космонавта прояснения. Сколько бы ни выпил, все как в бездну, безвозвратно. Давай-ка лучше пойдем отсюда, не будем мешать, дело это интимное; а мы лучше поговорим с тобой.

– Не стану я говорить, – сказала Катя, выходя из ванной и прислушиваясь к стонам Соломина. – Не время.

Наконец шум воды в ванной стал перемежаться жуткими звуками: Соломина выворачивало наизнанку, и он стонал от слабости.

Когда всё закончилось, Соломин стал мыть ванну.

«Что ж теперь мне делать? – думал он. – Позорище какое, как я был гадок и мерзок. Спрятаться, с глаз долой… Впрочем, надо держать удар…»

Он умылся, почистил зубы, посмотрел в зеркало и, радуясь чувству легкости, вышел из ванной.

– Простите великодушно, немного не рассчитал, – произнес и осекся. В гостиной никого не было, а на галерее был зажжен свет и за стеклом в плетеных креслах сидели Катя и учительница. – А вот и я, – сказал он, выходя на галерею; ему стало больно, когда он заметил, что Катя не глядит на него и выражение ее лица исполнено беспощадного равнодушия. – Что-то мне как-то вдруг нехорошо сделалось, наверное, отравился чем-нибудь в обед…

– Оклемался? – сказала приветливо Ирина Владимировна. – А мы тут полуночничаем.

– Спать пора, – сказала Катя.

– Всё, всё, всё, – подхватилась Ирина Владимировна. – Ухожу, ухожу…

Проводив учительницу, Катя налила себе виски и, выпив залпом, понемногу разговорилась с Соломиным. Здесь, на защищенной от ветра галерее, горел и грел раскаленный газовый зонтик; высокая луна, отчетливо пробивавшаяся из-за облаков, мертвенно освещала черный сад внизу, далекие холмы за ним, и у самого горизонта, где уже виднелось чистое небо с перистыми засеребренными облаками, блестел стальной изгиб реки. На галерее были расставлены на полу эскизы, которые сейчас своей яркостью, летними цветами и просторами согревали взгляд. Катя стала рассматривать их, и Соломин следил за ней, пытаясь по тому, как долго она останавливалась на той или иной картине, догадаться о ее впечатлении.

– Тебе что-то нравится? – спросил он.

– Вот пруд этот с мостиком и кувшинками ничего. Люблю кувшинки.

– Они медом пахнут, я тебе сорву непременно, – отвечал растроганный Соломин.

– Медом?

– Сладко пахнут, такие ароматные, что даже осы на них садятся, чтобы полакомиться нектаром. – Соломин замер от желания, вдруг охватившего его, когда Катя закурила и, выпустив дым, посмотрела на луну. Пряди дыма потянулись над ней, и с ними вместе поплыл лунный свет, а в потемневших глазах ее зажегся черный огонь.