— С собакой — найдут. А так — нет.

— Пофартило — у их нету собаки.

— А куда нас повезут?

— В мелодию. Куда жа ишё. В седьмо отделения. К Бате.

— К какому бате, чьему?

— К Батуле. Начальничку. Давно с им не видался. Кликуха у его такая — Батя. Вроде как он всем нам отец родный.

Батула — знакомая фамилия. Она высветила в памяти моей портрет человека — усталого, терпеливого, озабоченного, похожего внешностью на простого работягу с ЧТЗ. Тогда, в сорок третьем, он был дежурным отделения милиции — вспомнил.

Времени-то прошло сколько — целая вечность, больше трех лет! Но встречи с Батуло я всё равно не желал. Хотя он наверняка уже сто раз забыл обо мне. Может, обойдётся? Что мы такого натворили с Генкой? Ничего ровным счётом. Зашли на чердак. Мало ли зачем можно туда заявиться.

Тем временем наши фамилии, как и других доставленных, записали в журнал.

— Ген, давай скажем, что разыскивали голубя-почтаря, который сел на крышу бани. Как?

— А чо? Законно. Подписываюсь.

Избежать встречи с капитаном Батуло не удалось, как я внутренне этому ни сопротивлялся.

— Рязанов! — вызвал меня из «отстойника» — огороженной барьером части прихожей — дежурный милиционер.

— Я! — машинально отозвался.

— К начальнику.

Во рту у меня будто самум пронёсся. И всегда так, когда волнуюсь.

— Можно попить?

— Пей. Быстро.

Я нацедил из цинкового потемневшего бачка в прикованную к нему цепью кружку воды и крохотными глоточками оттягивал время нежеланной встречи. Но вода кончилась-таки. Когда я потянулся вторично к крану, дежурный отрезал:

— Хватит! Шагай!

Я прошёл в кабинет и, не глядя на хозяина его, потупился.

— Здравствуй, Рязанов. Юрий Михайлович. Тридцать второго года рождения.

— Здравствуйте, — промямлил я.

— Да, мы с тобой уже встречались. Герой, помнится, тебя пацаны зовут.

Произошло худшее — он узнал меня. Невероятно! Ну и память.

— Так-так… Выходит, снова к нам пожаловал. Это плохо, Гера. Я тебя тогда предупреждал?

— Ни за что сцапали.

— Ни за что? А что вам с Сапожковым Геннадием Ивановичем понадобилось в техническом помещении бани номер один?

— Голубя искали. Почтарь у нас улетел.

— Неправду говоришь, Гера. Постыдись.

— Почему это неправду? — вяло оправдывался я, осознавая свою нечестность, и то, как я выгляжу перед умным пожилым человеком.

— Потому что в глаза не смотришь. Посмотри мне в глаза.

Я поднял глаза, но не смог долго удержать взгляд и снова сник.

За минувшие три с лишним года Батуло очень изменился — постарел поразительно, похудел, усы его совсем побелели, волосы на голове — тоже, под глазами чернели мешки, резче проступили морщины на щеках и лбу. Видать, начальника порядком измотала работа. Или болезнь. Всё-таки, наверное, работа. Вон с какой публикой каждый день имеет дело — оторви и брось!

— А теперь признайся как пионер, или тебя уже в комсомол приняли? С какой целью проникли на чердак бани? К кому шли?

— Я ж сказал: голубя искали. Да и не пионер я никакой, и не комсомолец.

— Голубя? Или людей? А такие тебе «голубки» известны?

И он перечислил по памяти с десяток фамилий и кличек, ранее мною никогда не слышанных.

— Нет. Не знаю никого.

— Хорошо. А по кличкам знаешь, не будешь отрицать? Свисток, Коля Маля, Коля Пионер, Валька Курица, Ляпый, Юрица, Витька Икра, тёзка его — Тля-Тля, Гудман…

Он продолжал называть клички, но я его уже не слушал. Ляпого я видел много раз — отчаянный подросток с хулиганскими замашками уличного атаманчика. Он, кстати, местный, недалеко от бани живёт, в полуземлянке. И некоторых других тоже знал или видел.

— Нет, никого не припомню.

— Опять неправду говоришь. С Ляпым ты не мог не встречаться. На улице, на реке. А теперь скажи мне откровенно: почему из дому ушёл?

Я онемел. Чего угодно, лишь не этого вопроса ожидал. Откуда, от кого он мог узнать?

— Плохо. Очень плохо, Гера. Ты стал неискренним. Скажи мне и поверь, что добра тебе желаю: что произошло? Дома неприятности? Мать зашпыняла? Отец наказывает? В школе учёба не совсем гладко идёт? Или ещё что? Почему из дому-то ушёл? Или тебя на этот шаг кто-то подбил? Кто?

— Никто меня не подбивал. Просто не пошёл домой, да и всё, — замкнулся я.

«Ишь чего захотел — чтобы я пацанов предал», — воспротивился я мысленно.

С этого мига мне стало ясно, что ничего ему не скажу. Не мог я рассказывать этому чужому, возможно и хорошему, человеку об отце, о его отношении ко мне, о пацанах, о моих мыслях, устремлениях, мечтах… И о себе я подумал с какой-то ясной беспощадностью: сам во всём виноват! Делал бы то, что положено всем, не было бы ничего этого. Испорченный я человек. Не как все обычные хорошие ребята. Правильно Александрушка пилила меня в своём школьном кабинете. Я ту беседу запомнил. Завуч раздражённо выговаривала мне: