— Айн момент, — весело отозвался повар, прислонил к обрубку брёвешка страшный свой топор (в книжках с такими орудиями изображали пучеглазых палачей) и шустро рванул к двери.

— Даже фамилие у повара — так бы и сожрал. Ежели тушёная. Как Фридманам приносил, — позавидовал Генка. — Давай кусок мяса стырим.

— Ты что, сдурел?

— Хоть вон тот мосол. Он и не заметит. А я его в штаны заначу, за пояс. А поймают — всё одно не посодют, потому как годами не вышел. Пока поварюга прибежит, я уже через забор — и аля-улю! [352]

— Ну и что, што не посадят? Совесть-то у нас должна быть.

— Папаня грит, где совесть у людей была, там хуй вырос.

И шагнул к чурбану, с которого свисала туша.

— А ты кричи, ежли заарканят: «Ничего ни видал!»

— Не тронь! А то я тебе… — рассвирепел я.

— Сварили ба, — умоляюще произнёс Гундосик. — В цинковом ведре.

— Отвали! [353]

— Дурак ты, а не кореш! — зло выкрикнул Гундосик.

Я ему показал кулак. Не знаю, куда нас завёл бы спор, если б не поспешное возвращение Капустина. [354]

Ждать чего-либо благоприятного от него, такого зянятого и заполошного, вроде бы не следовало. Но мы не убежали, не отступили, а топтались возле чурбака. Генка держался несколько позади меня.

Повар выпрыгнул во двор, будто вдогонку ему плеснули крутого кипятка. Увидев, что мясо на месте, и, переведя дыхание, он удивленно произнёс:

— Не спёрли месо? Не успели?

— А зачем нам чужое? — якобы равнодушно подыграл Генка. — Мы порядошные люди. Не какие-нибудь шарамыги или кусочники.

— Погодите. Айн момент, — прожевывая что-то на ходу, прошамкал повар, но уже без прежней дурашливости, серьёзно.

Он быстро и сноровисто раскромсал остатки туши, сбросал куски в начищенный до зеркального блеска бачок из жёлтой меди с тем же невероятным словом, начертанным суриком: «месо», положил туда же и секиру, легко поднял посудину и бегом, расшарашив ноги, засеменил к двери, затянутой марлей.

Ждали мы нашего благодетеля долго. Точнее, нам так показалось. Капустин появился стремительно и потому неожиданно. На ладони, как цирковой фокусник Ван Ю Ли, он держал большую тарелку, наполненную чем-то съестным. В другой руке у него были зажаты куски хлеба — несколько. Все — надкушенные.

— Ешьте, огольцы. Во что вам?

Я замешкался.

— Тарелка — государственная, — констатировал он.

— Давай сюда, — нашёлся Генка. — Сыпь!

Сдёрнул пилотку и подставил её.

Повар осклабился, уж очень его забавила эта сценка, и опрокинул содержимое тарелки в Генкин головной убор, отнюдь не отличавшийся, как я заметил ещё в бане, стерильностью.

Я протянул ладони, и повар положил в пригоршню разнокалиберные кусочки серого хлеба. Серого!

— Спасибо, — поблагодарил я.

— Рвём отсюда когти, — засуетился Венка. — Пока шакалов не видать.

— Каких ещё шакалов?

— Которы отымают у малолеток. Парни взрослые. Хапушники. Кодлами [355] ходют и шакалят. [356]

— Те, что на Миассе?

— Да они везде.

Разумное предостережение.

Устроились мы пировать на борту сухого фонтана в ближайшем сквере. Кругом — безлюдно. Палая листва тополей и сирени хрустела под ногами. Мне стало почему-то грустно.

— Смотри-кася, кирюха, есть жа ищё фраера, што хлеб до конца не доедают, — подивился Генка и показал мне ломтик с надкушенным краем. — Во буржуи! Таки и выбросить могут…

— Хлеб никто не выбросит, — уверенно возразил я. — Это ж хлеб.

— А это чо — кирпич?

— Может, он свой отдал. От пайки. Сел завтракать, а тут мы подоспели. Он и подумал, Ильич этот, Капустин: свой кровный отдам, а сам как-нибудь на супе перебьюсь.

Генка мне не поверил, но и спорить не решился.

Из пилотки он выскреб всё до крошки и удовлетворённо произнёс:

— Шик! Шикарно похряпали. [357]

Протёр горстями листвы нутро пилотки и нахлобучил её на голову.

— Знашь, почему поварюга раздобрился?

— Мало ли добрых людей.

— Чекалдыкнул. Ей-бо! От него вином так и воняло. У меня нюх, как у собаки. Маманя хлеб затырит в матрас, кода ей ёбари задатку дадут, а я всё одно найду — по духу.

— Хор. Идём работать. Пока отыщем железяки да притартаем, дядя Лёва свою лавочку откроет, — сказал я. — Местечко одно я давно заприметил — клад!