Приладив икону в угол, я замер в восхищении и восторге от лучезарной её красоты — словно оконце отворил в волшебный голубой и золотистый мир, ничуть не заслонённый двумя прильнувшими друг к другу как бы прозрачными, светоносными фигурами матери и её любимого сына, с которым она страшится расстаться навсегда, хотя и знает, что оно, расставание, предрешено, — так мне объяснила Герасимовна.

Я любовался иконой, и во мне нарастали удивление и восторг от увиденного, как тогда, на водной станции, когда я приплыл к берегу с белой лилией в зубах. Я смотрел на цветок в луче солнечного света и изумлялся: природа создала такую немыслимую прелесть, придав лепесткам чистейшую, радующую, изумляющую глаз и рождающую восторг бархатную белизну… Как это ей, природе, удалось?

— …Посмотри, какую картину я нашёл! — обрадовал я маму, вернувшуюся с работы. — На деревянной досочке нарисована… А как живая!

— Это что ещё такое? — грозно спросила мама. — Икона в нашем доме? Да ты с ума, Юрий, сошёл! Сними сейчас же! Кто это тебя надоумил? Бабушка Прасковья, полагаю?

— Да ты взгляни, какая она красивая, — пытался я отстоять своё сокровище. — Это картина на доске.

— Это мракобесие, — сурово произнесла мама. — И я не позволю, чтобы ты развёл тут поповскую чертовщину. Сию минуту убери её с глаз долой! Накликать беду на нас хочешь, глупец?

— Какую беду, мама? — изумился я.

Она удалилась, кипящая непонятным мне гневом, а я, разочарованный, снял икону и отодрал полочку, которую столь старательно смастерил и прибил к стене. Тут и мама вернулась. С топором.

— Сейчас же руби!

Я онемел.

— Ну?

— Не буду.

Обычно я никогда маме не возражал. Приучила.

— Выполняй немедленно! — приказала мама раздражённо и настойчиво. Очень.

Такой решительной и жёсткой я редко её видел. Только когда шибко [83] напроказничаю. И смотрела она мне в глаза непреклонно — испытующе. Я молчал и к топору не притрагивался.

— Ты меня ещё не знаешь. Я тебя всё равно заставлю это сделать, — произнесла она, и в её взгляде я увидел враждебность. И даже ненависть!

— Ну, долго ещё буду тебя упрашивать?

Я продолжал упрямо отмалчиваться.

— Я лучше Вовке Бобылёву её отдам. Он в бога верит. Молиться на неё будет. Я видел: он креститься умеет…

— Сейчас же в печь! Без разговоров!

— Не буду, — отчаянно заупрямился я.

— Накажу тебя, сын. Очень больно накажу.

Я не двинулся с места.

Тогда она взяла меня за плечи, сильно тряхнула и отчётливо произнесла:

— Я не позволю втянуть тебя в эту заразу-религию. Ни-ко-му! Понял?

— Меня никто и не втягивает никуда. Просто очень красивая картина.

Она молча вложила топор в мою ладонь и яростно прошептала:

— Руби чёртову мазню!

Во взгляде её тёмно-карих глаз, казалось, искры сверкали.

Я ударил по краю и отколол голубую щепку с коричневой каёмочкой.

— Ещё!

— Не буду!

И швырнул топор на пол: со мной произошло что-то необъяснимое — я не подчинился.

Тогда она схватила топор.

— Не надо, мама, умоляю тебя, — сквозь слёзы выкрикнул я.

— Ну, хорошо, — тихо и угрожающе произнесла она, подняла топор и с коротким треском расколола доску надвое.

— Не надо! — опять крикнул я. — Мама, не надо! Умоляю!

Откуда вдруг взялось это слово — не знаю, раньше я его никогда не произносил. И в последующие годы ни разу никому не адресовал.

Не сказав в ответ ни слова, она собрала осколки, прихватила топор и вышла из комнаты. Послышались легкие удары — мама щепила доску на кухне, на железном листе, прибитом перед топкой общей плиты. И каждый удар отдавался во мне острой болью.

Вернувшись, еле сдерживая гнев, я это ясно видел, приказала:

— И чтобы больше подобного безобразия не повторилось! Понял? Ты понял меня? Ни-ко-гда!

Я кивнул в знак согласия, потому что иначе последовала бы «взбучка». [84] Вероятнее всего, она подвергла бы меня порке кавказским ремнём, которую применяла за особые проказы, например за лакомство малиной в соседнем огороде. В этот раз я не совсем уразумел, вернее вовсе не понял, почему мне запрещается любоваться красивыми картинами, почему они — «безобразие»? А картины в фойе бани и на стенах в драмтеатре — не «безобразие»? А в аушевском продмаге?

Выйдя, всхлипывая, в коридор, увидел на плите наш никелированный, когда-то электрический, чайник. Под ним через конфорку просверкивал огонь. Это пылала моя чудесная икона.

Тягостная безысходность охватила меня. Как после безвозвратной потери чего-то очень близкого, дорогого. От сознания своего бессилия изменить что-либо стало ещё невыносимее.

Я вышел во двор, и почему-то слёзы сами потекли…

…Минула четверть века, и судьба вновь свела меня с иконами. Они-то и пробудили во мне то, что как бы законсервировалось в пору бесправного моего детства. Как, впрочем, многих моих сверстников. Пришла пора воздать должное доброй и отважной бабушке Прасковье, умершей в пятьдесят третьем году, в одно время с шестнадцатилетним моим братом Славкой, убитым пьяным конным милиционером, и Анной Степановной Васильевой, скончавшейся от какой-то болезни. С шестьдесят восьмого года я стал рьяно коллекционировать произведения иконописи. Не веря ни в какого бога. Оставаясь атеистом, чего не скрывал ни от кого, пополнял личную коллекцию, своих и случайных знакомых и многих музеев, которые соглашались их брать. И спасение их приносило мне истинное наслаждение и удовлетворение. Почти все мои самые ценные иконы, несколько сотен, я передал безвозмездно многим пожелавшим принять их и в несколько музеев страны — от Подмосковья до Урала, от Тюмени до Петропавловска-Камчатского, а также всем, кто обещал их сохранить.