Это она Гитлеру. Лично.

«Вот чёртом бы стать, — мечтаю я. — Уж я бы его, Адольфа Шикельгрубера, поджарил за мучения нашего народа!»

…Последние два-три дня мне полегчало.

На Миасс я напросился с умыслом. Хочу подсобить нести выстиранное бельё. С забинтованным пальцем не шибко поработаешь — ведь гимнастерки и порты отжимать надо. Моя помощь не лишняя. Да и чувствую себя вроде бы покрепче.

Вещей набралось — таз и полное ведро. Таз понесла мама. А остальное разложили в два цинковых ведра, которые я поволок на коромысле. Славик несёт на плече жмакалку [123] — плоскую, с метр длиной вместе с ручкой, деревянную штуковину, сантиметров десять шириной, специально сделанную, чтобы бельё сушить (отжимать) битьём. Её ещё и рубелем зовут. Мы этим старинным инструментом пользуемся для отжима влаги из выстиранных вещей.

Моя ноша, чем ближе река, тем тяжелее. Несколько раз останавливаюсь перевести дыхание. Креплюсь. Лишь бы мама не заметила мою хилость. А то чего доброго домой отправит как слабака. Взмок, но донёс-таки до водокачки.

Как ни соблазнительно нырнуть в освежающую воду, лишь помогаю полоскать, закатав штанины и всего-то по щиколотку войдя в тёплую воду.

Но и этого мне вполне хватило.

Ночью подскочила температура — тридцать девять с десятыми. Дышать трудно. Задыхаюсь.

Мама — в отчаянье.

Заходит Герасимовна. Она решительно советует напоить меня каким-то отваром, от которого «вша болешть харшком отходит». Какой-то «шладкай корень», который у неё припасён «на оказию».

Кто-то из сердобольных соседок, кажется тётя Лиза Богацевич, подсказывает отправить меня в больницу. Бабка шикает, машет на советчицу морщинистыми, словно в не по размеру просторных перчатках, руками. А маме внушает:

— Не вждумай, дурёха ты эдакая. Жаморят парнишку. Покойника из больнишы-те привежёшь… Да нешто тебе швоё-те дитё не жалко? В больнише и ждаровый ноне помрёт.

Бабка сварила медную, наверное, литровую кружку какой-то отравы, до того горькой и противной, что скулы судорогой сводит после первого же глотка. Внутри всё обжигает. Но жар этот отвар за ночь, обливаясь липким потом, сбил. И мне на следующий же день опять полегчало.

Герасимовна, подперев дряблую щёку толстым, с одеревеневшими мозолями, пальцем этак складно и безостановочно сказывает:

— Егорию баршущьево бы шала ш мёдом. По лошке в тепленько-то молоко. Он живо на ноги-те подшкошил бы и побёг.

Но где взять драгоценное барсучье сало, да ещё с мёдом-молоком? Если продать на барахолке всё, что имеем, кроме, разумеется, огромного бабушкиного зеркала, настенных часов да серебряной ложечки — память семейная, — с неё меня и Славку кормили, и то на барсучье сало не хватит. Без мёда и молока.

И сознание невозможности помочь мне терзает маму до стона. Да и на работу ей завтра пора бежать, иначе — беда. Прогул. Суд. Тюрьма. Время-то военное.

Герасимовна корит её:

— Дурёха ты, Надя, дырявая твоя голова, пашто жолотоя обрушально колешко отдала? Шийшаш на ево баршука и укупила ба. И-ы-ы… Два нивиршитету коншила, а ума не нажила. Бох ума не дал тебе, как жить надо-ть не простодырой. Потому как в Бога не веруешь.

Мама и вправду отдала своё кольцо, когда собирали средства на строительство Уральской танковой колонны. Больше у нас никаких драгоценных вещей не осталось. Только упомянутая чайная серебряная, мама называет её «десертной», ложечка с тонкой витой ручкой. Как её-то не отдала. Да ещё от отцовой мамы уцелела стеклянная сахарница в мельхиоровой оправе. Были у нас и настольные часы с красивой музыкальной мелодией, да я их по винтику разобрал ещё маленьким — не терпелось узнать, кто там внутри сидит и музыку играет, какой сказочный гномик? А бабушкино, до потолка, зеркало в деревянной резной раме и настенные, в резном же корпусе, часы с боем продавать почему-то нельзя. Кто-то, по приметам, умрёт. Глупость, конечно, тёти-Танина. Но маме этого не скажешь — она отца с фронта ждёт.

— Жеркало продай, вот жиру-те баршушьего укупишь. И шына шохранишь! Живого-невредимого. И шашы ш боем продай. Шын, шай, дороже.

Услышав совет Герасимовны продать зеркало и часы закройщику Скурату («А у кого боле денежки-те водятша? Ён вона каков маштер: рубли лопатой гребёт. Ему и отдай за школь тыщ. Што бы на большу крынку баршущева шала хватила. Жижня, она дороже, её ни на каки жолоты шервоншы не укупишь. Кады комунижму жделам, вешшей энтих шулят ражных — пруд пруди. Продавай, Фёдоровна, не шумневайша»), я вспомнил наказ отца перед уходом на призывной пункт: ничего не разбазаривать из материнского наследства (бабушкиного).

И я вмешался в разговор взрослых, хотя родители ещё давно строго-настрого мне запретили так поступать.

— Мама, ты обо мне не переживай. Я сильный, справлюсь. Сам.

Она молча выслушала мой сиплый голосишко, лишь промокая впавшие глаза в тёмных кругах (только сейчас заметил, какая она худющая).

— Выздоравливай сынок. Не огорчай маму. Ей без тебя будет очень плохо.

Иногда она говорила, «воспитывая» нас, о себе в третьем лице.

— Будь уверена, мама, — выздоровлю.